Я вижу её впервые, но сразу понимаю, кто она.

Оракул.

Распорядитель Лотереи.

Тишина была напряжённой ещё до того, как она вышла, но теперь, когда она стоит в самом центре, мне кажется, что она может меня задушить, если я ей это позволю.

— Наследники, — её голос звучит твёрдо. — Выйдите вперёд.

Сердце грохочет в груди, пока я подчиняюсь приказу и ступаю на платформу. Обсидиан неожиданно тёплый.

Мы стоим по кругу, на равном расстоянии друг от друга, в одинаковых церемониальных одеждах. Мужчины обнажены по пояс, в простых белых брюках. Женщины в белых платьях с глубоким вырезом и открытой спиной. У каждого видна фамильная татуировка, покрывающая всю спину. Небольшая эмблема в честь наших богов.

Я оглядываюсь по сторонам. Все чувствуют ответственность момента. Я никогда не видел Джемини и Константину такими серьёзными.

Мой взгляд задерживается на Мерси, стоящей слева. Её лицо спокойно и непроницаемо.

Я отворачиваюсь.

Оракул долго молчит, пока мы замираем на местах. Я украдкой вытираю влажные ладони о брюки и сглатываю ком в горле, когда наконец её голос величественно разносится по залу.

— Прошло шесть тысяч девятьсот сорок дней с момента последнего общения с богами, — она медленно оборачивается, глядя каждому из нас в глаза.

Когда её голубой взгляд встречается с моим, по спине пробегает холодный разряд. В её глазах таится древнее знание, настолько глубокое, что даже Вэйнглори вроде меня чувствует себя недостойным.

— Перед нами сегодня новые лица новой эпохи, — её улыбка появляется на лице внезапно, широкая и пугающая. — Верные слуги всемогущих богов. Из этой горстки душ будет избран следующий правитель. Новый бог взойдёт на трон Правитии на следующие шесть тысяч девятьсот сорок дней.

Она медленно поднимает руку и обращается к Александру:

— Александр Воровски, наследник последней правящей семьи, слуга бога излишеств, неподвластный порокам, — она вкладывает в его ладонь небольшую монетку. Поворачиваясь к следующей семье, продолжает. — Константина Агонис, служащая богу пыток, не чувствующая боли.

Так же вручает ей монету. Щёки Константины розовеют, как будто от такого обращения она смущается.

— Джемини Фоли, слуга бога обмана, невосприимчивый ко лжи. Белладонна Карналис, служащая богу похоти, повелительница плотских желаний.

Им также вкладывает по монетке.

Взгляд Оракулы падает на Мерси, её лицо остаётся каменным.

— Мерси Кревкёр, служащая богу смерти, проводник в загробный мир.

Она принимает монету с тем же безжизненным выражением.

Наконец её внимание останавливается на мне. Я замираю, стараясь не дышать, на лбу у меня выступают капли пота.

— Вольфганг Вэйнглори, слуга бога идолопоклонства, владыка убеждения и поклонения.

Монета ложится в мою ладонь, и я замечаю на ней выгравированный семейный знак.

Оракул возвращается в центр и вновь замолкает.

Ожидание становится изощрённой пыткой, от которой, пожалуй, даже Константина не устояла бы. Я ждал этого всю жизнь. Семья Вэйнглори не правила уже больше ста лет.

Наше время пришло.

Моё время.

Все взгляды устремлены на Оракул. Она закрывает глаза, поднимает подбородок, раскрывает ладони вдоль тела.

Время замирает. Мы, наследники, не знаем точного хода Лотереи, только то, какую жертву обязаны принести. Я бросаю взгляд на Александра, он напряжённо следит за Оракул.

Я едва успеваю выдохнуть, как спину пронзает жгучая боль. Сначала покалывание, потом невыносимое пламя. Я сдавленно хриплю, падая на колени, глаза слезятся.

В ту же секунду монета вылетает из моей ладони, а пламя факелов и свечей гаснет, погружая зал в кромешную тьму. Слышны испуганные возгласы. Я извиваюсь от боли, стараясь не закричать. Свет возвращается вспышкой, затем постепенно приходит в норму.

Боль исчезает так же внезапно, как появилась.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться.

Лотерея.

И вдруг до меня доходит.

Я поднимаю взгляд. Оракул смотрит прямо на меня, в раскрытой ладони — моя монета. Я вскакиваю, мое сердце бьётся как бешеное.

— Боги сделали свой выбор, — равнодушно произносит она. — Следующим будет править Идолопоклонство.

Из моей груди вырывается сдавленный смех. Я оборачиваюсь к родителям, они сияют. Мать широко улыбается, отец одобрительно кивает.

— Вэйнглори, — голос Оракул возвращает меня к ней. — От твоей руки должен умереть Воровски. Назови свою жертву.

Моя улыбка гаснет. Я смотрю на Александра. В его взгляде спокойное принятие. Он знал, как и я. Избранный всегда приносит жертву из бывшей правящей семьи. Не могу отрицать, что я размышлял о том, кого бы выбрал, особенно учитывая наши близкие отношения. Это заставляет меня задуматься о том, может ли дружба процветать в городе Правития.

Чья смерть вызовет наименьшую реакцию между нами?

Я перевожу взгляд за его спину. О его родителях не может быть и речи. Я скольжу взглядом по их лицам и наконец останавливаюсь на одном из его двоюродных братьев. Я встречаюсь взглядом со старшим из них. Ему, наверное, за сорок, и у него такая уродская стрижка, что можно убить только за это.

— Борис Воровски, — громко объявляю я.

Не успеваю договорить последнюю гласную, как голова Бориса резко откидывается назад. Кинжал Мерси вонзается ему в глаз. Шокированные крики разносятся по залу, его семья расходится в разные стороны, а тело падает на землю.

Мёртв.

15

—

МЕРСИ

Даже с другого конца зала мой прицел безупречен. Мой верный кинжал, который я не сняла даже здесь, входит в глаз Бориса Воровски, как в растопленное масло. Я ощущаю холодное прикосновение смерти, обвивающее его тело, ещё до того, как он успевает рухнуть на пол.

Я могла не знать, какая семья окажется следующей, но жертву знала с самого начала. Стоило мне переступить порог большого зала, как смерть окружила меня, шепча судьбу двоюродного брата Воровски как делала это всю мою жизнь. Умирать ему было не обязательно от моей руки. Я откликаюсь на зов, когда сочту нужным. Но судьба Бориса была столь же неизбежна, как сама Лотерея.

Жертва, однако, должна была быть моей. Я была готова предать любую семью, которую выберут боги. Единственное, что имело значение — захватить власть над Правитией. Так уж вышло, что они указали на худшего из нас.

Вольфганг резко разворачивается. Я встречаю его взгляд усмешкой. Его серо-голубые глаза сужаются, грудь тяжело вздымается, он дышит, как разъярённый бык на дешёвом родео.

На несколько долгих секунд все застывают.

Первым приходит в движение он.

— Сука! — рычит Вольфганг, с неожиданной скоростью бросаясь на меня и сбивая с ног.

Даже сбитая дыханием, я успеваю дать отпор. Он шипит, как дворовый кот, и тянется к моему горлу. Проклятья срываются с его губ, но я едва их слышу, выцарапываясь из его захвата. Мои ногти оставляют кровавые следы на его щеке и шее.

Схватка длится недолго. Вольфганга успевают оттащить, но он выдирает пригоршню моих волос, дёргая меня за собой.

— Бешенная обезьяна, отпусти меня! — выкрикиваю я, вырываясь из его рук.

Голос Оракул перекрывает шум:

— Прекратите эти детские разборки. Немедленно, — тон её спокоен, но предупреждение неоспоримо.

Все снова замирают. Вольфганг разжимает кулак, освобождая мои волосы. Мы оба поворачиваемся к Оракул. Губы её плотно сжаты, руки сцеплены перед собой. Недовольный взгляд скользит по толпе.

— Уходите все, кроме шести слуг, — небольшая волна протеста поднимается со стороны семьи Вэйнглори. — Я сказала: вон, — повторяет Оракул, и спор стихает.

Пока все покидают зал, я отхожу подальше от Вольфганга. Ярко-красные царапины на его левой щеке наполняют меня тихим, злорадным удовлетворением.