Я нервно тереблю ноготь, не отрывая от него взгляда, слушая слова, которые он не произнес вслух.

«Когда мы спали в одной кровати».

— Это был спад адреналина, — вяло говорю я.

Вольфганг усмехается.

— Конечно, — Ленивым жестом проводит рукой перед собой. — Адреналин, — его взгляд становится серьезным. — И ничего общего с тобой.

Я изучаю его мгновение, рукой поглаживаю мягкую шерсть Пломбир, это помогает не чувствовать себя совершенно потерянной.

— Как ты можешь быть таким… невозмутимым во всем этом? — наконец спрашиваю я.

Он хмурит брови.

— Во всем этом? В нас?

Сердце сжимается от этого «нас».

— Да, — мой голос тих, и я внезапно желаю, чтобы мой дорогой бог смерти явился и забрал меня, лишь бы избавить от этих чувств, которые я не хочу признавать.

— Мерси, — говорит Вольфганг, его рука медленно находит мое колено поверх одеяла. — Зачем бороться с этим?

— Потому что ты жаждал моей смерти ровно столько, сколько я — твоей?

Он проводит рукой по челюсти, будто обдумывая. Затем делает легкий, почти небрежный взмах пальцами.

— И все же у богов на нас были свои планы.

— И это единственная причина? — выдыхаю я сквозь зубы. — Боги?

Вольфганг смотрит твёрдо, с лёгкой насмешкой приподнимая бровь.

— Разве мы не их слуги? Разве мы не обязаны им нашей судьбой?

Я смотрю ему в глаза, но молчу, пережевывая слова. Они ощущаются как песок на языке и в горле. Жесткие и шершавые.

— Судьба, — повторяю я шепотом.

Как сказать ему, что мои чувства к нему больше, чем судьба?

Если это вообще возможно.

Слово «судьба» звучит как цепи; они гремят, скрипят и стонут в своих оковах, напоминая, что, что бы ни было, он не выбирал меня. Это сделали боги.

Может ли судьба быть единственной причиной, по которой я игнорировала тревожные звоночки, нарушала правила — лишь ради мимолетного вкуса его губ? Так ли ощущается одержимость? Это ли я чувствую?.. Нет, уж точно не судьба.

Вольфганг тянется ко мне, сквозь ту каменную стену, за которой я пыталась укрыться. И я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моей щеки, осторожно убирая непослушную прядь за ухо.

— Что же такого я сказал, моя погибель?

Его взгляд мягок — слишком мягок — цвет его глаз не стальной, а цвета утреннего неба. Я отвожу глаза.

— Ничего, — бормочу я после долгой паузы.

Взяв мою руку в свою, он прикладывает губы к еще заживающему порезу на запястье от кровавого ритуала недельной давности. На его губах играет лукавая улыбка, когда он смотрит на меня сквозь ресницы.

— Тогда останься на ночь.

Горло сжимается, а сердце скачет, как гладкий камень, пущенный по воде.

— Но собаки, — слабо возражаю я, пытаясь найти любую отговорку, лишь бы не свою шаткую уязвимость.

— Что с собаками? — отвечает Вольфганг с раздраженным вздохом. — Они куда менее пугливы, чем их мать, — мой взгляд скользит по кровати, где псы мирно спят. — Хватит сопротивляться тому, что уже есть, — он кладет наши сцепленные руки на Пломбир, все еще лежащую между нами. — Возможно, от одного раза тебе понравится.

Смотрю на его лицо, и слова срываются сами:

— Мне уже когда-то понравилось.

— Ах, да, вдвоем отвечать на зов твоего бога, было весьма занимательно, — говорит он насмешливо, но обычная едкость в его тоне сменяется чем-то гораздо теплее… нежнее.

Слова продолжают вырываться без моего желания.

— Я не это имела в виду.

— Что же тогда? — спрашивает он, склоняя голову.

Я прикусываю губу, не понимая, зачем мне это рассказывать.

— Тот день, когда ты пришел смотреть, как я сжигаю тело. Когда спрашивал о фотографиях.

Улыбка Вольфганга расплывается шире, будто он вспоминает сходные чувства, связанные с тем днем.

— Неужели, Кревкёр?

— Пока все не испортилось, — отвечаю я с легким смешком, имея в виду труппу актеров и реконструкцию Лотереи.

Он качает головой, его тихий смешок звучит почти задумчиво. Он сжимает мою ладонь. Его взгляд поднимается, становясь серьезным.

— Наблюдать за тобой… — начинает он, и его голос опускается на октаву ниже. — Не думаю, что «понравилось» — то слово, которым я бы описал свои чувства в тот день.

Аккуратно сдвинув голову Пломбир со своих колен, я отправляю ее в изножье кровати. Она подчиняется, укладываясь рядом с Эклером.

Я пододвигаюсь ближе к Вольфгангу. Его свободная рука обвивает мое бедро, притягивая еще ближе.

— Что же тогда? — спрашиваю я, проводя длинным ногтем по его животу. — Какое слово ты бы использовал?

Его рука медленно поднимается к моему лицу: пальцы погружаются в волосы, а большой палец ласково проводит по щеке. В уголках его губ зарождается улыбка, а в глазах мерцает едва уловимая гордость.

— Завораживающе.

Эти слова обволакивают, словно тёплый мёд, — проникают вглубь, зажигая в груди тихое пламя.

Слова рвутся наружу, и я больше не пытаюсь их удержать.

— В тот день у меня был день рождения.

На лице Вольфганга вспыхивает искреннее удивление:

— Неужели?

Я молча киваю.

Его улыбка теплеет ещё сильнее:

— И ты провела его со мной?

Я снова киваю, не произнося ни слова.

— Ну и ну, — говорит он с веселым оттенком. Он притягивает меня еще ближе, моя голова теперь покоится на его обнаженной груди, пока он откидывается на подушки. — Какая приятная мысль.

Я засыпаю в его объятиях, пока он гладит мои волосы, слыша мирный стук его сердца.

42

—

МЕРСИ

Свернувшись калачиком на кожаном диване в библиотеке, я пытаюсь уговорить себя взять книгу и почитать. Вместо этого я смотрю на витражное окно, а мои мысли как одна длинная извилистая тропа, ведущая в никуда.

Сегодня последний день Сезона Поклонения. День Джемини. Обычно я навещала его, пока он собирает секреты, будто пригоршни земли, у своих приверженцев. Не сегодня. Угроза над нами все еще нависает, и вот я здесь, собираю собственного рода секреты в виде бесчинствующих эмоций.

Последние три дня мы спали в одной постели. Две ночи Вольфганг приходил ко мне и устраивался рядом.

«Там, где мне и положено», — говорил он с привычной надменностью, приподняв подбородок.

Собаки его просто обожают.

Потому я и согласилась.

Странно, но привыкать к его присутствию оказалось легко. За всей нашей враждой словно скрывается какая-то необъяснимая лёгкость. Кажется, она существовала между нами всегда, просто ждала, когда мы это заметим. Хотя вряд ли кто-то из нас мог такого ожидать.

— А вот и ты, — раздается голос Вольфганга, и я вздрагиваю.

Он обходит диван и останавливается передо мной. Его лицо сияет, он стоит широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Сегодня его костюм черный, темный вельветовый жилет, под ним фактурная рубашка. В голове мелькает мимолетная мысль.

Интересно, он выбрал черный, чтобы сочетаться со мной?

Это глупо. Не хочу думать об этом.

— Что такое? — говорю я с игривой ноткой, ожидая, когда он объяснит, отчего выглядит таким смущенным.

— Ты должна пойти со мной, — отвечает он, протягивая руку.

— Зачем? — осторожно спрашиваю я, но все же беру за руку, его кожа теплая и маняща.

Он притягивает меня в объятия, на каблуках мы практически одного роста. Он быстро целует меня в нос.

— Это сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы, — я сама себя не узнаю, когда за этим заявлением издаю смешок.

— Что ж, — начинает он, подмигивая и выводя меня за дверь, — это потому, что тебе еще никогда не устраивал сюрпризы Вольфганг Вэйнглори.

Я молча следую за ним, но не могу отделаться от мысли, что его слова правдивы в гораздо более глубоком смысле. Ничто в Вольфганге не оказалось таким, как я думала.

— Ты ведешь меня в купальню? — спрашиваю я. Вольфганг бросает на меня насмешливый взгляд. Мы идём по пустынному коридору — его ладонь в моей руке ощущается тёплой, надёжной тяжестью. Наши шаги гулко отдаются от каменных стен. — Разве это может быть сюрпризом?