И все же мне не хочется верить, что Вэйнглори способен на такую необузданную красоту, на такие пленительные мелодии.

Аккуратно я подхожу к арочному проему и заглядываю внутрь.

Зал освещен множеством свечей, пламя которых мерцает рядом с тенями, словно танцуя в такт музыки. Вольфганг, в своих привычных шелковых брюках, низко сидящих на бедрах, держит скрипку под подбородком. Его глаза крепко зажмурены, а брови сведены в напряжении. Пряди каштановых волос спадают на лоб, пока он играет с самозабвением — тело покачивается в унисон ритму, мышцы живота сокращаются при каждом движении, будто скрипка управляет им.

Он… совсем не похож на себя.

Словно жрец, склонившийся над алтарем музыкального культа.

Будто сама музыка расколола идеальный образ, обнажив нечто куда более глубокое. Будто маска исчезла. И остался лишь… Вольфганг.

И он — ослепителен.

Меня охватывает трепет, хочется развернуться и убежать. Сделать вид, будто я никогда не видела его таким. Сделать вид, будто существует лишь образ старого Вэйнглори.

Но я не могу пошевелиться.

Я парализована Вольфгангом и его скрипкой.

Он стоит босиком под лунным светом, льющимся сквозь окна. Играет, забыв обо всем.

А я все так же не могу пошевелиться.

Мелодия пробуждает во мне что-то глубоко внутри. Мне хочется прижать ладонь к груди, попытаться унять какую-то щемящую боль.

Глаза Вольфганга внезапно распахиваются.

Сердце с грохотом ударяется в ребра, когда он взглядом пригвождает меня к месту в темном дверном проёме. Я бы даже подумала, что он использует на мне свою силу убеждения.

Вольфганг продолжает играть, полуприкрытые серо-голубые глаза прожигают во мне дыру, пока я впиваюсь пальцами в холодный камень арки рядом со мной.

Музыка обрывается.

С ней замирает и мое дыхание.

Медленно рука со смычком опускается. Призрачные ноты все еще вальсируют пока наши взгляды переплетаются. Эхо его музыки шепчет мне историю, которую мучительно хочется услышать до конца.

Тишина становится невыносимой. Вольфганг продолжает смотреть на меня, его лицо — каменная маска. Выдает лишь потемневший взгляд и учащенное дыхание, грудь быстро вздымается от напряжения.

Я заставляю себя моргнуть.

Разрушить это заклятье.

Не сказав ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.

22

—

МЕРСИ

Моя кожа пылает. Лихорадочные руки прожигают во мне ещё более жаркую волну.

Одна рука сжимает мою грудь поверх шёлковой сорочки. Другая гладит мой живот.

Вниз, по изгибу бедер. Между ног.

Оргазм нарастает, нарастает и нарастает.

Пока…

Я вырываюсь из сна, и с губ срывается жаждущий стон. Резко распахиваю глаза и замираю, пока тишина мягко оседает, словно ил на дне океана.

Выдергиваю руку из-под бедер.

Это…просто был сон.

Ощущаю тошноту, когда понимаю, о ком был этот сон.

Я почти не в состоянии вынести эту мысль. К счастью, сновидение ускользает — чем настойчивее я пытаюсь ухватиться за детали, тем быстрее они растворяются. Но, боги, как же ноет мое тело от призрачных воспоминаний его жадных прикосновений. Я тяжело выдыхаю, стараясь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не на мучительной пульсации в клиторе.

Дождь всё ещё стучит по крышам. Сердце бешено колотится. Собаки тихо сопят в своих лежаках. Эклер храпит. Шелковые простыни приятно скользят по моей коже.

Я вся сжимаюсь от потребности.

Будьте прокляты боги.

Ничего не помогает.

Громко вздохнув, смотрю в сводчатый потолок. Как бы я ни старалась, мысли вновь и вновь тянет к тому, чего я отчаянно пытаюсь избежать, — словно меня затягивает в эпицентр шторма.

К единственному воспоминанию, которое было чем угодно, но точно не миражом.

Вольфганг играющий на скрипке.

Прошла почти неделя, а я до сих пор могу с закрытыми глазами представить, как он играет на этом проклятом инструменте, напрягая мышцы. Я сгораю от желания ощутить его твердое тело под своими пальцами. При одной этой запретной мысли их начинает покалывать. Образ преследует меня, как призрак, жаждущий вернуться к жизни, стоит мне лишь задержать на нем внимание.

С тех пор как Вольфганг прижал меня к столу, мы едва ли обменялись хоть словом.

Я должна была радоваться.

Но его холодность держит меня в напряжении.

К счастью, мне не дают дальше утопать в этих терзающих чувствах, внезапно каждое блуждающее ощущение в моем теле смещается. Холодная, сладостная дрожь прокатывается по конечностям и замирает где-то на затылке. Удовлетворенная улыбка скользит по губам, когда я приподнимаюсь в постели.

Зов.

От единственного бога, которому я когда-либо буду служить безоговорочно.

От моего любимого бога смерти.

Он призывает меня исполнить его волю. Манит пройти по грани между этой жизнью и следующей, позволив моему кинжалу собрать души с каждым кровавым взмахом лезвия.

Слишком долго. Я специально не убивала с тех пор, как прошла Лотерея, а это было больше двух недель назад. Меня окутывает тепло, а обещание смерти действует на мои расшатанные нервы как успокаивающий бальзам.

—

Прошло несколько часов, и я снова в своих покоях, уже более расслабленная и только что после душа. Убийство вышло чуть грязнее, чем я рассчитывала. Вполне ожидаемо, когда жертва сопротивляется. К тому же, в этот раз я, кажется, была немного агрессивнее обычного.

Мне нужна была разрядка.

Мне нужна была тишина убийства.

Я вернулась в Поместье, чтобы переодеться во что-нибудь менее заляпанное кровью, но позже планирую съездить домой и кремировать тело.

Все еще в одном халате, я выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Взгляд цепляется за вазу с черными орхидеями на небольшом письменном столе у двери. Я резко останавливаюсь и рассматриваю издалека. Их, должно быть, доставили, пока я была в душе — скорее всего, потому что сегодня мой день рождения.

Не то чтобы я отмечала подобные вещи.

Подойдя ближе, я замечаю прикрепленную карточку и беру ее, чтобы прочитать. Глаза скользят по рукописной записке.

Подписано Вольфгангом. Поздравляет с днем рождения.

Когда смысл слов доходит до меня, я швыряю открытку через всю комнату, будто она самовоспламенилась. В животе начинает порхать целый рой бабочек, сердце гулко колотится о ребра, а кровь шумит в ушах. Спокойствие, которое я чувствовала после того, как откликнулась на зов смерти, сменилось ощущением будто кто-то перекрыл доступ к кислороду.

С какой стати он вообще…

Мой взгляд снова падает на карточку, теперь валяющуюся на полу у кровати.

Она сделана из плотного папируса, окрашенного в красный.

Я вдавливаю основания ладоней в глаза и громко стону.

Как я могла быть такой дурой?

Подняв карточку, я рассматриваю ее внимательнее.

Константина. Известно, что она макает свои канцелярские принадлежности в кровь своих жертв. Я не обращаю внимания на лёгкое разочарование, вызванное этим осознанием.

Даже почерк ее. Я быстро принюхиваюсь. Бумага надушена. Как я вообще могла хоть на одно мгновение подумать, что это от Вольфганга?

Похоже, я теряю последние крупицы здравого смысла.

Константина и ее бессмысленные шуточки. Глупая кукла, в следующий раз при встрече сверну ей шею. Хотя ей, скорее всего, будет плевать. Более того она, вероятно, получит от этого удовольствие.

Слугу бога пыток вообще сложно запугать. Особенно когда она не чувствует боли — ни физической, ни эмоциональной.

Тяжело вздохнув, достаю из сумки зажигалку и поджигаю карточку, потом бросаю ее в пустую мусорную корзину возле стола.

Мне нужна передышка от этого места. Я не могу ясно мыслить.

Голова ноет от жажды покоя, которое способно дать лишь возвращение домой и прогулка по кладбищу Кревкёр.