Я несколько мгновений изучаю ее, прежде чем спросить:

— И что ты делаешь с фотографиями?

— Храню их в коробке.

— И все? — удивленно переспрашиваю я.

Она пожимает плечами, но ничего не отвечает. Направляясь к выходу, она распахивает дверь.

— Пойдем, — заявляет она. — Пора смотреть, как танцует пламя.

—

Мы молча смотрим на огонь, пока тело сгорает. От близости Мерси у меня по коже бегут мурашки, но я сжимаю руки в кулаки и прячу их в карманах брюк. Дым щиплет глаза, я подавляю кашель. Интересно, пропитается ли запахом одежда, но я молчу, понимая важность ритуала.

Когда Мерси считает свое поклонение завершенным, она меняет шпильки на шнурованные ботильоны на каблуке и выводит нас на кладбище Кревкёр. Три её добермана скачут рядом по тропе.

Солнце садится за тяжелыми серыми тучами. Дождь наконец прекратился, но земля под ногами все еще вязкая, мокрая.

— Я определенно выбрал не ту обувь, — презрительно фыркаю.

Мерси плотнее запахивается в меховое пальто, выражение лица у нее задумчивое.

— А у тебя вообще есть подходящая обувь?

Я поджимаю губы в ответ на её колкость, но молчу, потому что она права. Я не любитель природы. Как, впрочем, и пыхтящих, слюнявых собак.

Наблюдаю, как двое из них гоняются друг за другом, тогда как третий не отходит от Мерси ни на шаг. Взгляд скользит по кладбищу, цепляясь за разрушающиеся надгробия и кривые деревья, наполовину нависающие над тропой.

— И это все? — морщу я нос. — Мы просто бесцельно бродим?

С ее губ срывается легкий вздох.

— Да.

— Занятно, — бормочу я, пока хруст мертвых листьев под подошвами сопровождает тяжелую тишину.

Внезапно одна из собак, что гонялась, подбегает ко мне и бросает что-то к моим ногам. Присмотревшись, я понимаю, что это плечевая кость. Я замираю и косо смотрю на собаку. Она усаживается у моих ног, выжидающе глядя вверх, язык безвольно свисает из пасти.

— Чего она хочет?

Смешок Мерси настолько тихий, что я резко поворачиваюсь к ней, убежденный, что мне показалось. На ее губах играет едва заметная улыбка, когда она смотрит на собаку, но улыбка исчезает, как только она поднимает глаза и видит, что я смотрю на нее.

— Она хочет поиграть. Брось кость, — говорит она, и в ее голосе все еще звучит легкое веселье.

Я настороженно смотрю на Мерси. Достав из карманов перчатки из страусиной кожи, аккуратно их надеваю. Подняв кость двумя пальцами, спрашиваю:

— Это из могилы?

Она пожимает плечами, почесав одного из псов за ухом.

— Возможно.

— Как изысканно, — бурчу я, прежде чем неохотно сжать кость в руке и бросить ее в воздух.

Собаки восторженно лают и бегут следом, словно на ней все еще осталось мясо.

— Я уверен, что ты совершал куда более непристойные поступки, чем прикосновение к старой кости на кладбище, Вэйнглори. Прекрати этот спектакль.

Когда я слышу её провокационные слова, мне хочется запихнуть её в первую попавшуюся полувырытую яму и засыпать землёй. Я замираю, наткнувшись на ее пронзительный взгляд. Она изучает меня, стоя среди древних могил, половина ее лица скрыта тенью. Огонь, пылающий за ее радужками, отбрасывает меня назад — к тому моменту, когда я поймал ее за подглядыванием в купальне. И вдруг я понимаю, что скрывалось за ее последними тремя словами.

Прекрати этот спектакль.

Потому что она знает, что увидела той ночью, когда я играл на скрипке.

Она ищет человека под маской.

24

—

ВОЛЬФГАНГ

Пока солнце садилось над кладбищем Кревекёр, Мерси сообщила, что Джемини хочет, чтобы она навестила его в «Пандемониуме». Помимо вековой вражды наших семей, я никогда не питал к Джемини особой симпатии. Но это не помешало мне сказать Мерси, что я составлю ей компанию.

«Отличный повод для нашего снимка в неформальной обстановке», — сказал я.

Она пристально посмотрела на меня, и по ее лицу пробежала легкая волна любопытства — чуть приподнятые брови, сжатые алые губы.

Мне не хотелось зацикливаться на том небольшом затишье, которое установилось между нами в этот день. К счастью, она тоже не стала этого делать и просто кивнула.

А теперь мы здесь, в ее лимузине, каждый уткнувшись в свое окно с разных сторон заднего сиденья.

За одним исключением.

Я украдкой, искоса наблюдаю за ней, подперев подбородок большим пальцем, а указательный приложив к виску. Это словно быть запертым в тесном пространстве со смертельно опасным хищником. Даже если я и сам не менее опасен, это не заглушает смутное, тревожное чувство, пульсирующее в груди, когда я смотрю на нее.

Мой взгляд скользит вниз, к ее ногам. Она снова переобулась в туфли на шпильках, и что-то глубоко внутри болезненно сжимается, когда я вижу изящную нитку жемчуга, обвивающую ее лодыжки. Опять эти чертовы шпильки. Видимо, ее любимые.

Мои пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно дергаются. Я сжимаю руку на бедре, пока сознание лихорадочно прокручивает обрывки воспоминаний: Мерси лежит, раздвинув ноги, ее кожа податливая под моими прикосновениями.

Жар поднимается по позвоночнику, взгляд скользит вверх по ее ажурным чулкам к разрезу на платье, где так и манит взгляд ее кинжал. Потом смотрю на соблазнительный изгиб груди, приподнятой тугой корсетной шнуровкой, и встречаюсь взглядом с ее глазами, уже прикованными ко мне.

Я не отвожу взгляд. Не делаю вид, что меня поймали на разглядывании ее фигуры.

Вместо этого я просто продолжаю смотреть. Чувственная боль нарастает. Моё дыхание становится прерывистым. Молекулы в воздухе заряжаются от неудовлетворённой потребности, которую, я знаю, испытываем мы оба.

Она смотрит в ответ, ее выражение столь же серьезное, как и мое, а лицо то тонет в тени, то выплывает в свете уличных фонарей за окном.

— Джеремайя, — прорезает тишину Мерси, не отрывая от меня взгляда. — Останови машину. Дойдем пешком.

Разрывая зрительный контакт, я смотрю в окно. До гавани всего несколько кварталов. Не понимаю, зачем она велела остановиться здесь, но не протестую — мне нужен глоток свежего ночного воздуха Правитии.

Вокруг только жжёный миндаль и вишня.

Джеремайя быстро паркуется и выходит, чтобы открыть дверь. Поскольку я ближе к тротуару, выхожу первым, проводя ладонями по пиджаку, прежде чем протянуть руку Мерси.

Пересев на мою сторону, она замирает, одна ее нога уже за порогом. Спустя пару мгновений, она неохотно вкладывает свою руку в мою. Тяжесть ее ладони посылает дрожь вдоль шеи, мурашки бегут к макушке, и я отпускаю ее руку, как только она оказывается на тротуаре.

Это нелепо. Мне нужно взять под контроль эти необузданные реакции. Я прокашливаюсь, проводя рукой по бороде, и избегаю встречи взглядами.

Я должен чувствовать лишь ослепительное пламя ненависти.

А не эту бессмысленную притягательность.

Засунув руки в карманы тренча, я следую за Мерси по улице, замечая, как ее язык тела постепенно меняется. Она становится скованной, теперь, когда мы вдали от ее дома, в самом сердце города. Я словно наблюдаю, как она облачается в платье из невидимой кольчуги, она закрывается, и то спокойное присутствие, что я видел в ее владениях, полностью исчезает.

Это напоминает мне мою собственную маску. Или спектакль, как выражается Мерси.

Может, мы не так уж и отличаемся, как я считал поначалу…

Я прислушиваюсь к стуку ее каблуков по брусчатке, когда мы сворачиваем за угол, и что-то отвлекает мое внимание. Рука сама взлетает, хватая Мерси за запястье и заставляя замереть на месте.

Она поворачивает голову, смотрит на мою руку, а затем ее ледяной взгляд скользит вверх, ко мне.

— Что? — сквозь зубы процеживает она, насильно высвобождая руку.

Я наклоняю голову, пытаясь снова уловить тот посторонний звук.