За окном захлопали салюты, и дети прильнули к окну, выходящему на центральную сторону села.

— Не грусти, Маришка. Будет и на нашей улице праздник, — Светлана прижалась рядышком и тихо вздохнула. — Как думаешь, у меня получится оформить Лешу и Катю на себя?

Первого января в окно стучалась синица. Марина обхватила чашку кофе. Отпила еще глоток.

«Принесла какие-то новости» — подумала она про примету, еще сонно щуря глаза на зимнее восходящее солнце.

Света ушла в храм. Дети еще спят без задних ног. Вчера напрыгались как сайгаки, устроив дискотеку девяностых. Ваньке удалось расшевелить Алексея и Катю. Они устроили переодевашки, перевернув все шкафы с одеждой и кривлялись пародией на выступающих артистов по телевизору.

Катюха была забавная, вытапывая на единственных маринкиных туфлях на каблуках, заплетаясь в длинной юбке. Марина с сестрой на кухне строили осторожные планы…

Фигуру мужа стало заметно еще издали, поскольку из окна просматривается весь двор и метров пятьдесят дороги.

— Что ты забыл, Миша? — рыкнула она, и сердце забилось в тревоге.

Она застыла, наблюдая как Семенов оглядываясь по сторонам, словно кого-то опасаясь, закинул руку через изгородь, чтобы нащупать задвижку калитки. Протяжный скрип заржавевших петель. Под его тяжелым шагом хрустит снег.

Марья поставила чашку в раковину и покралась к двери. Открыла гардеробный шкаф, присев к самому низу. Нащупав рукой, вытянула обрез двустволки. Отогнула дуло. Всего один патрон крупного калибра. Им можно и медведя остановить, а от бывшего неверного говнюка и вовсе мокрое место останется.

Правы, наверное, те кто говорят, что если достать оружие, то оно обязательно выстрелит.

Стрелять Марина не хотела, а вот попугать, чтобы убрался туда, откуда пришел — да.

Заскрежетал ключ в замочной скважине. Дверь дернулась, но примерзшая конденсатом, открылась только со второго рывка.

— М-Марина? — он ей обрадовался, якобы ничего не случилось. Улыбался во всю небритую харю, будто вернулся из дальнего похода, как к себе домой… Ага.

— Еще шаг, и я тебе башку разнесу, — она навела дуло и взвела курок. — Семенов, шутки в сторону. Пошел вон! Здесь тебе не рады.

Радость сползла с лица. Михаил уставился на обрез и в глазах мелькнуло узнавание… Она готовилась. Жена оборонялась сознательно и «башку разнесу» — не метафора, а его реальность. Сказала, значит сделает.

— А стреляй! — раскинул руки и сполз на колени. — Стреляй, Марин. Все равно без вас мне жизни нет. Я знаю, что натворил и такое не прощается…

Он полз… Полз поближе, заглядывая ей по-собачьи преданно в глаза: «Смотри, Марин. Ради тебя и помереть нестрашно». Чуть вздрогнул, когда дуло обреза уперлось в его горло. Сглотнул, дернув кадыком. Если блефовал, то блефовал красиво…

— Маринка, я многое понял, пока там… Сидел. Всю жизнь нашу с тобой провертел, как киноленту. Я все понял, родная. Про тебя. Про себя. Про наших сыновей. Искуплю! Работать стану день и ночь. Жить буду в бане… Только не прогоняй.

Его холодные руки вцепились в ниже колена. Марина задышала часто. Руки и ноги свинцом налились. Бросило в жар и липкой дорожкой побежало между лопаток минутная слабость.

— На жалость давишь? Детей вспомнил? А когда оставил нас без копейки ты о детях думал, тварина? Я ж тебя ненавижу так, что зубы ломит. Ненавижу настолько, что ты хуже свиного помета для меня. Не смей меня пачкать и касаться! — пнула его ногой в живот и он, ухнув, согнулся в три погибели, быстро отцепившись.

Ее трясло, лихорадило. В глазах мушки белые пляшут от скачущего давления. Но, слова Семенова не трогают. Слова — просто пыль, если не доказаны делом. А он свое черное дело уже сотворил и убил в ней в ней веру в мужское достоинство и честность. Под крышу захотел, когда другого выхода не оказалось?

— Бей! Бей! Хоть убей… Заслужил, Марин. Что хочешь делай… Самому от себя тошно. Мразь я распоследняя. Все растерял, все на ветер пустил. Люблю только тебя одну, Мариш, — стал рвать на груди дубленку, распахивая, типа: «Стреляй в горячее партизанское сердце!».

Лучше бы он про любовь не заикался вообще. В принципе. Любящий человек так не поступает. Не изменяет и не кидает своих детей на произвол судьбы. Влад из-за него чуть в беду не попал. Она малыша потеряла… Что Михаил знает о боли?

Ее улыбка была завораживающей и страшной одновременно. Марина дулом ткнула в этот тугодумный лоб. Ложь. Самая наглая ложь, которой тянуло противненько от него. Тому не понять, кто не чувствовал животный страх, который выделяет вонь вместе с потом.

— Вставай и пошли, Миша. Грохну тебя не здесь… Много чести полы твоей паршивой кровью запачкать.

— К-куда? — заморгал Семенов, который прекрасно понимал, что в доме, где их сыновья ему ничего не грозит.

— Сам у заброшенной мельницы застрелишься. Посмотрим, насколько ты смел в обещаниях. За любовь, Мишаня… Любишь говоришь? Докажи!

Семенов любил жену по-своему. Пацанов обожал до рези в сердце… Но, себя он любил больше. Если такова цена возврата в семью, то в гробу он видал подобное возвращение. Мишка загнул, конечно, про «стреляй». Думал, женская жалость взыграет, Маринка одумается. Поплачет, растрогавшись до чертиков, поплывет как сливочное масло на бутерброде.

Кто эта женщина с колючим и чужим взглядом с двустволкой на изготовке? Он не знал. Такую Марину в страшном сне не увидишь. Что с ней стало? Одна дурость и осталась от прежней жены. Ни любви. Ни ласки. Ни сочувствия. Ожидал всякого: упреков, рыданий. Пусть бы по роже съездила или тарелку запустила в стену… От этого не умирают.

Михаил искренне раскаялся. На коленях ползал, чего никогда не делал. Мало? Марья ему самоубиться предлагает? Ну, уж дудки! Кишки от панического страха скрутило, чуть в штаны не наложил. К жене возвращаться что-то больше не хочется. Спать нужно будет с открытыми глазами, да постоянно оглядываться.

Стоит стервоза, ни один мускул не дрогнул. И с холодным спокойствием предлагает такое… Иди, Миша, к мельнице.

— Ты, Марин, всерьез? — попятился он к двери, жамкая руками полы дубленки. — Это же так… К слову сказал.

Развернулся и хотел открыть двери. Бежать хотя бы до старого школьного кореша. У него затихариться, пока ситуация не прояснится. Может, не нытьем, так катаньем получится? Через сыновей ее угомонить как-то…

— А ты думал, я тебя поругаю и прощу? — фыркнула Марина.

Смех ее дробный, будто кто-то закашлялся. Ее «ненавижу» поперек в горле встало, и не дает продохнуть, словно костью от сливы подавился.

Вся надежда, что в халате и тапочках за ним не побежит.

— Остынь! Потом поговорим! — успел выкрикнуть Мишка и выскочил на крыльцо.

Чуть не растянулся, поскользнувшись на ровном месте. Сматерился. Двери всеми руками придавил, ворочая головой: «Чем бы подпереть, чтобы дать себе фору?».

Светлана шла со службы просветленной, не чувствуя веса тяжелой сумки. Снежок новый выпал скрипучий. Стайка воробьев скачет за ней по частоколу, весело перечирикиваясь. Знают пичуги малые, что у Светы для них в кармане заготовлена горстка семечек или кусок хлеба.

— Нате, проглотики, — кинула россыпью угощение и пошла дальше, разглядывая свою юбку простую, заношенную… Как колышется при каждом шаге.

В Церковь она душу несет, там не перед кем красоваться, наряжаться. Только по великим праздникам, Светлана надевает белый платок.

В голове мысли простые, чтобы ребятишкам булочек напечь, да совместить свою заботу с тем, чтобы Леша и Катя к ней присмотрелись. Оттаяли. Захотели жить пойти в пустой дом, куда пока возвращаться не хочется. Нет там радости без детских голосов, одна тоска зеленая. Поэтому Света чаще у Маришки обитает, под предлогом помочь по хозяйству.

Копошащегося у дома Семенова она заметила сразу. Непонятно что делает… Доску какую-то к крыльцу тащит. Точно недоброе задумал, паршивец!