— Тетя Марина, вы сказали, что я могу… Если, — Алешка опустил глаза, словно это его вина…

Не тех взрослых, которым они не нужны, не тех тварей, что могли в мороз выставить детей на улицу в худенькой одежде, пахнущей чем-то затхлым. На девочке лет десяти вовсе демисезонные резиновые сапожки.

— Ты все сделал правильно, как настоящий мужчина, — Марья посторонилась, приглашая их в дом.

Скинула тонкие курточки на лавку. Осмотрела ноги девочки, убедившись, что она их не отморозила.

— Действительно, маленький мужичок, получше некоторых, — Света прикусила язык, понимая, что могут услышать дети. — Хорошие ведь ребятишки, а поди ж ты… беспризорники. Чего делать, Марин? Они без документов, без всего… Нас могут привлечь.

— Что помогли детям? — хмыкнула Марина с недоброй улыбкой.

Алешку и его сестру Катю накормили, помыли и переодели. Маринка выделила им комнату старшего сына, перестелив постельное белье. Спят, бедняжки, намаялись. Сестры решили их до Нового года не тревожить и никуда не звонить. Пусть дети отогреются в нормальной обстановке.

Ваня и Влад выслушали историю матери, переглянулись. Спорить не стали. Они видели эту девочку, сжимающую в заледеневшей руке «талисман». Ее глаза, что умны не по возрасту. Робкое молчание. Как она подъедала все крошки со стола, слюнявя палец. Лешка краснел, бледнел. Заикался. Смотрел на Марину полными глазами слез, как на Бога… И это было жутко, до щемящей боли в груди.

Глядя на них, все свои обиды и горести отошли на задний план.

— Мам! Теть Света? Чем помочь? Салаты порезать? — на табурет кухни уселся Влад и ручки на столе сложил, как примерный.

Влад! На минуточку, это тот парень, которого не особо допросишься и все нужно повторять дважды. А сейчас у них и в комнатах прибрано, кровати заправлены. В телефонах не сидят. Снег во дворе почистили.

— Ты, Вань, свеклу и морковь натри на терке для «шубы», а Владик пусть соленые огурцы кубиками строгает для оливье… Ой. Тьфу, ты! Забыла! Салат теперь называется: сырный с курицей, — Марина проговорила по словам для прищурившейся Светы, которая замешивая тесто на пироги, обернулась через плечо. — Но, огурчики туда тоже пойдут.

— И зеленый горошек… Но, это не оливье, — поддакнул Иван, толкнув брата в плечо, чтобы тот подтвердил.

— Ага, ничего папкиного любимого больше нет. Ушел и пусть там ему готовят! Другая, — повесил нос, и втихаря сунул кружок огурца в рот. Захрумкал. Носом зафырчал.

— Ой, Марин! Давай нашу любимую споем? — решила разрядить обстановку и массовое молчание семейства Светлана.

— Снова жду прихода твоего, а часы как будто не идут. Больше нет на свете ничего-о-о этих затянувшихся минут… — затянула крестная красивым грудным голосом, каким спевала в храме молитвы.

Если кто-то проходил мимо дома Семеновых, то останавливался, заслушиваясь на чистое звучание женских голосов:

«Буду я любить тебя всегда, жизнь с тобою разделю. На земле никто и никогда не любил… Как я тебя люблю».

(Песня группы «Сливки»)

Где-то в камере досиживал за хулиганство свои последние сутки Михаил Семенов. Заявление на него побитая любовница отказалась писать в обмен за отказ претензии по деньгам.

Ловко его обвели вокруг пальца.

Миша мечтал, что явится к жене с повинной, в ноги упадет. Умоется слезами, а выпросит прощение. Он усвоил урок. Осознал. Раскаивается. Пусть примут обратно. Ошибся человек. С кем не бывает?

У вас тоже бывало такое чувство на рубеже уходящего года и канун нового, что весь мир встал в ожидании на паузу? Вот-вот случится что-то важное. Вытолкнет в спину в неизвестность…

— Давайте, поднимем этот компот за нас! За то, что мы выдержали все трудности и не сдались, — Света, как самая старшая из присутствующих толкнула первый тост.

На крестной нарядное платье, перехваченное лентой под грудью, до пола. Волосы заколоты наверх в пучок. На груди бусы гранатовые в два ряда… Этакая румяная барыня с дореволюционных постеров и фотографий, ожившая воочию.

Чокаться не стали. Катюшка каждый раз вздрагивала от звона стаканов и пробовала сползти под стол. Навидалась всякой пьяни, которая вроде поначалу смирная, а после принятия на грудь начинает буйствовать. Включаются рефлексы: «бежать и прятаться!».

— Пей, это вкусный компот без градусов, — наклонившись к сестре, шептал Леха.

На парне болталась чистая рубашка Вани, уж очень он худ: кожа, да кости.

— Я водички хочу, — отвечала так же еле слышно девочка.

Марья и Света понимающе переглядывались: «Бедный ребенок! Слаще воды ничего не видал…».

Ребятам подкладывали еды, как только пустела тарелка. Влад подвигал к Катюше ближе самые вкусные бутерброды. Сам только смотрел, быстро насытившись «не оливье». А потом и вовсе гитару старую достал из кладовки, сдув пыль. Играть на ней младший сын давно научился, но год назад забросил это дело… Батя говорил, что настоящий мужик гвозди должен уметь забивать, а не на балалайке тренькать.

И где он этот «настоящий» мужик теперь? — вопрос остается не закрытым.

Почти.

Марина четко отслеживала статус своего заявления на развод на сайте госуслуг. Теперь он гласил с зеленой галочкой: «Ваше заявление принято».

На хозяйке сегодня любимое голубое платье в белый горошек, которое она не надевала с девичества. Наделось, как влитое, когда нет ни грамма лишнего жира. Откуда жиру взяться, если Марина схуднула так, что ребра торчат. Прическа как обычно, только голову помыть. Ей пряди и завивать не нужно, локоны сами завитушками от природы по плечам. Духи свои любимые растерты за мочками ушей и на запястьях, которые ей на восьмое марта Света дарила. Тонкий аромат жасмина и персика преследует по пятам.

Подперев кулаком щеку, Марья слушала как поет Владик, подражая голосом хрипотцу: «Товарищ сержант, два часа до рассвета. Ну что ж ты, зараза, мне светишь в лицо». Ваня в такт кивает головой. Остальные заслушались…

Взгрустнули маленькие гости на строчке: «Мерзнут в подвале бомжи. В мокрых мурашках река Нева».

Светлана выразительно маячит глазами на электронный циферблат настенных часов: «Скоро полночь! Пора телевизор включать».

— Владя, хорош в тоску вгонять. Новый год пропустим, — заметил Ванька на последних аккордах. — Пора желания успеть загадать.

— И любое сбудется? — мяукнула Катя, сделав губки бантиком.

— Если очень сильно захотеть, то сбудется, — заверил Ваня с серьезным выражением на лице. — Надо только загадывать не такое, что и так случится. Как, например, Венька из армии вернется по весне. Или хочу закончить школу… Глупо на такое использовать свой шанс. Главное, успеть проговорить про себя, пока куранты бьют двенадцать раз.

— Сам ты… глупый, — огрызнулся Влад. — У тебя с математикой нормально, ты уверен, что сдашь. А я не так уверен!

— Учи, чучело, формулы и зубри правила. На авось не надейся, — оттянул Ванька губу, вступая в спор не на шутку.

— А, ну цыц! Нашли, о чем спорить? — взмахнула Марина пультом, настраивая плазму на нужный канал.

Это был не тот разговор, который хотелось слышать в данный момент. «Если очень сильно захотеть» — резануло под ребра. Хотеть можно всякое в ее положении. Чтобы исчезли долги, которых как блох на дворняге. Чтобы дело всей ее жизни — сыроварня, не осталось на руинах разрушенного брака. Чтобы дети были живы-здоровы. Счастливы. Ведь главная задача настоящего родителя именно в этом. Разве нет?

Если Мишка окунул родных сыновей в горе добровольно, без принуждения… Можно назвать его после всех выходок отцом? Он сбросил родительство, как надоевший мундир и перешагнув, пошел дальше. Врал. Крал. Обманывал.

Она точно знала, что подобное предательство не простит Семенову никогда и ни за что.

Марина вздрогнула, когда все вокруг закричали «Ура-а-а!». Она так задумалась, что все свои желания упустила. Глоток компота скрасил горечь во рту.