Он лишь знал одно: теперь у него есть, что терять. И эта мысль была страшнее любого встречного огня.

Он подошёл к своему сектору, где под растянутым между скалами тросом мерцала лампа-переноска. Силуэты были знакомыми: Боцман, похожий на тёмный валун, проверял магазины; Линза щурился в экран ноутбука; Батя, стоя спиной, смотрел в бинокль в сторону гор. И все они, как по команде, повернули головы, когда Шерхан переступил через колючую проволоку.

Молчание длилось ровно три секунды, которые Шерхан потратил на то, чтобы оценить уровень своего промокания. Вода с его камуфляжных штанов стекала в лужу под ногами. Футболка липла к телу. Волосы, ещё не высохшие, висели тёмными сосульками.

Первым не выдержал Линза.

— Шерхан… ты чего это? — он оторвался от экрана, очки съехали на кончик носа. — Мы тут за тебя волнуемся, а ты… на рыбалку сходил? Или решил водные процедуры в горной речке принять?

Боцман хмыкнул, глубоко и одобрительно, но ничего не сказал. Просто его каменное лицо слегка дрогнуло в подобии улыбки.

Шерхан чувствовал на себе взгляд Бати. Тот медленно опустил бинокль и обернулся. Его глаза, холодные и всевидящие, скользнули по мокрой форме, по отсутствующей куртке, по лицу Шерхана, на котором, он надеялся, не осталось ничего, кроме привычной угрюмой маски.

— Объяснение, — коротко бросил Батя. Не сердито. Констатируя факт.

— Разведка местности, — автоматически, по отработанной схеме, выдал Шерхан. — Осматривал подступы со стороны ущелья. Тропа есть, но опасная. Сорвался, искупался.

Это была чистая правда. Почти. Он просто опустил самую важную деталь.

— Без куртки? — тихо спросил Батя. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как гиря.

— Зацепилась, скинул, чтобы не тянуло ко дну, — выпалил Шерхан. Врал он редко, но если приходилось, то быстро и без запинки. — Там течение — мать его. Вылез, отжался, пошёл назад.

Линза захихикал.

— «Сорвался, искупался»… Ты, главное, водку не расплескай, которую в НЗ носишь! Может, там русалки горные? Или местная невеста водяная тебя заждалась?

— Твою бы болтовню да на полезное дело, — огрызнулся Шерхан, скидывая промокший разгрузочный жилет и начиная вытряхивать из карманов воду. — Никаких русалок. Одна сплошная галька и холод, бьющий до костей.

— Ну, холод — это ты правильно подметил, — подключился Боцман своим басом. — Завтра с насморком на задание пойдёшь, герой-водолаз. Чайник кипит, иди грейся, пока не околеел.

Шерхан кивнул, чувствуя, как от этих простых, грубых шуток что-то внутри понемногу отпускает. Это был его мир. Простой, как удар кулаком. Боцман подтрунивает, Линза зудит, Батя оценивает. Всё на своих местах.

Он подошёл к походной печке, где свистел котёл, налил себе в кружку обжигающего чая. Пар ударил в лицо. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно растекается по промёрзшему телу, но не может прогнать холодок внутри, у самого сердца.

«Куртка, — думал он, глядя на пар. — Она в моей куртке». И снова всплывал образ: как она куталась в неё, как ткань свисала с её узких плеч, как пахло от неё теперь — не только им, но и её шампунем, простым, каким-то цветочным. Он мысленно представил, как она, наверное, сидит сейчас в своей палатке, пьёт свой чай, и её волосы… они, наверное, распустились, и эти вишнёвые пряди…

— Очнись, Шерхан! — Линза щёлкнул пальцами перед его лицом. — Ты в отключке. Точно русалка утянула на дно, только душу назад вернула?

— Отстань, — буркнул Шерхан, но внутри ёкнуло. «В отключке». Именно так. Он был не здесь. Часть его сознания осталась там, на скользких камнях, где её рука лежала в его.

Батя подошёл ближе. Не для того, чтобы отчитать. Просто встал рядом, тоже глядя в темноту.

— Завтра с утра — выход к плотине с инженерами МЧС. Им нужна охрана. Ты пойдёшь. Будешь связным. — Он сделал паузу. — Там будет их переводчик. Девушка. Ведёт себя адекватно, не паникует. С ней будет проще.

Шерхан почувствовал, как у него перехватило дыхание. Батя ничего не знал. Он просто ставил задачу. Но его слова прозвучали как приговор. И как награда одновременно.

— Понял, Батя. — Голос его не дрогнул.

Он допил чай, поставил кружку и пошёл к своей палатке, чтобы переодеться в сухое. Ребята продолжали мирно обсуждать что-то своё. Линза опять что-то доказывал про дроны. Всё как обычно.

Но внутри Шерхана бушевал тихий, невидимый шторм. Он лёг на походную койку, уставившись в темноту над головой, и положил ладонь на грудь, где под рёбрами ныло и гудело это новое, незнакомое чувство. Оно было похоже на засадную тревогу — такое же внезапное и всепоглощающее. Но вместо адреналина и ярости оно несло с собой тепло, растерянность и жуткую, леденящую душу нежность.

Он, Шерхан, который привык чувствовать только гнев, холод и сосредоточенность перед боем, теперь чувствовал… это. И самое страшное было в том, что он не хотел, чтобы это прошло. Он боялся этого, ненавидел эту уязвимость, но… хотел снова увидеть её. Услышать её голос. Убедиться, что с ней всё в порядке.

«Чёрт. Чёрт. Чёрт», — беззвучно повторял он про себя, сжимая кулаки. Завтра он должен был идти с ней в опасную зону. Охранять её. Быть рядом. И он понятия не имел, что страшнее: пуля бандита «Лавины» или этот тихий переворот в его собственной, до сих пор такой простой и понятной, душе.

Палатка Кати была маленьким островком порядка в хаосе полевого лагеря. Внутри пахло брезентом, пылью и электроникой от спутникового терминала. Она повесила свою мокрую форму сушиться на натянутую верёвку, а его куртку — аккуратно, за воротник, на колышек у входа.

Пока вода капала с одежды на полиэтиленовую подстилку, она сидела на раскладном стуле, обернувшись в сухой плед, и пила крепкий, обжигающий чай. Дрожь постепенно уходила, сменяясь странным, согревающим изнутри волнением.

Её взгляд снова и снова возвращался к той куртке. Камуфляжный рисунок «digital», потёртая на плечах и локтях ткань, затяжки на рукавах. На левом рукаве, у запястья, была нашита небольшая, почти невидимая чёрная нашивка без надписей — просто стилизованная молния. Его след. Его запах.

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло его лицо. Капли воды на густых ресницах. Шок от узнавания в его глазах, сменившийся мгновенной, ястребиной сосредоточенностью, когда он вытаскивал её из воды. Его руки. Большие, шершавые, со сбитыми костяшками и татуировкой пантеры. Как они обхватили её сзади на подъёме. Как пальцы впились в её бедро, уверенно, без тени сомнения. Как тепло от его ладони прожигало мокрую ткань и достигало кожи.

И его слова. Грубые, прямые, как удар: «Лифчик, кстати, ничего… У многих сейчас там поролон, а у тебя своё. Это хорошо».

От одной этой мысли щёки Кати залило густым, предательским румянцем. Она поднесла холодные ладони к лицу, но жар не уходил. Она не чувствовала себя оскорблённой. Она чувствовала… замеченной. По-настоящему.

Вспомнился Сергей, её бывший. Его раздражённый взгляд, его слова о том, что она «не женственная», что от неё «пахнет больницей и дымом». Он видел в ней конкурента, скучную функциональную единицу, забывшую, как быть женщиной.

А этот… Шерхан. Игорь. Он видел её мокрой, перепачканной, в самом нелепом положении. И он увидел в ней женщину. Не потому что она старалась, а просто потому что она была ею. И сказал об этом с дикой, бесцеремонной прямотой, от которой не оставалось сомнений — он не лгал. Он констатировал факт, который ему понравился. Это было честно. И от этой честности кружилась голова.

«Я — женщина», — подумала она с лёгким изумлением, как будто открыла в себе что-то новое, забытое под слоями уставов, протоколов и профессиональной брони.

Внезапно снаружи раздался голос полковника Орлова:

— Алиева! Срочный брифинг в штабной палатке ООН! Вся группа!

Катя вздрогнула, сбросила плед и быстро, автоматическими движениями, надела уже почти сухую форму. На секунду задержала взгляд на его куртке. Она была ещё влажной. Нельзя было оставить её здесь. Она сорвала её с колышка, свернула в тугой рулон и вышла наружу.