— Я буду подстраховывать снизу, — коротко сказал он. — Если сорвёшься — упадёшь на меня. Не бойся.

Она кивнула, не решаясь обернуться. Его близость была почти осязаемой — она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть тяжёлое дыхание. Она взялась за очередной камень, перенесла вес, и в этот момент нога соскользнула.

— Ой!

Она резко опустилась вниз, но не упала. Его руки мгновенно обхватили её сзади, одна — крепко сжала её за талию, вторая — уверенно легла на верхнюю часть бедра, чтобы остановить падение и придать ей устойчивость. Он прижал её к себе, приняв на себя весь её вес. Катя на мгновение замерла, широко раскрыв глаза. Его ладонь, большая и горячая, лежала на её бедре, пальцы впились в мокрую ткань штанов, ощущая мышцы под ней. Через все слои одежды она почувствовала силу его хватки, его способность удержать что угодно.

— Удержишься? — его голос прозвучал прямо у неё в волосах, густой и спокойный.

Она смогла только кивнуть, сглотнув комок в горле. Её сердце бешено колотилось — от испуга, от неожиданности, от этого внезапного, интимного контакта. Он не отстранился сразу. Секунду, две он просто держал её, давая ей прийти в себя, убедиться в устойчивости. Потом его руки медленно разжались.

— Аккуратнее. Я тебя держу.

Он не отпустил её полностью. Его правая рука осталась на её талии, уверенно направляя и поддерживая на каждом сложном участке. Левая — то находила точку опоры в скале, то снова возвращалась, чтобы помочь ей. Катя молчала, целиком сосредоточившись на движении, на том, чтобы не оступиться снова, и на жгучем внимании к каждому его прикосновению. Они были случайными, необходимыми, но от этого не менее… волнующими. Это была близость, рождённая необходимостью, но от этого она казалась ещё более настоящей.

Наконец, они выбрались на ровную площадку перед самым гребнем, за которым уже виднелись огни лагеря. Катя остановилась, чтобы перевести дух. Она дрожала — и от холода, и от напряжения.

Шерхан тоже остановился, его грудь вздымалась ровными, глубокими движениями. Он посмотрел на неё, его лицо в сгущающихся сумерках было серьёзным.

— Нормально?

— Нормально, — выдохнула она. — Ещё раз спасибо. И за… там. И за здесь.

— Не за что, — он махнул рукой, но взгляд его не отпускал. — Куртку можешь не отдавать, пока не высохнет. Принеси потом в наш сектор. Мы вон там, — он кивнул в сторону укреплённого периметра, где в сумерках виднелись силуэты палаток и растянутый трос. — Скажешь Шерхана — пропустят.

— Твой позывной? — переспросила Катя, уже зная ответ.

— Да. Все тут по позывным. Так что теперь и ты знаешь.

Они постояли ещё мгновение в неловком молчании. Звуки лагеря — отдалённые голоса, лязг металла, рёв генератора — долетали до них приглушённо. Два мира, разделённые всего сотней метров, но целой пропастью опыта.

— Мне надо, — наконец сказала Катя, чувствуя, как дрожь пробирается всё сильнее.

— Иди, — кивнул он. — И смотри под ноги.

Она сделала шаг, потом обернулась.

— Игорь…

Он поднял брови.

— …спасибо. По-человечески.

Он снова усмехнулся, на этот раз как-то по-другому — без привычной хищности, с лёгкой усталостью в уголках глаз.

— Да ладно. Иди уже, Алиева. Замёрзнешь.

Катя развернулась и быстро зашагала к своему сектору, чувствуя на спине его взгляд. Его куртка болталась на ней, как мешок, но грела невероятно. Она пахла им — дымом, потом, металлом, дикой свободой. И ещё долго, уже в палатке, пытаясь отжать мокрую одежду и согреться чаем, она чувствовала на своей талии и на бёдрах отзвук его твёрдых, уверенных рук. Случайных. Спасительных. И от этого — абсолютно незабываемых.

Он стоял на краю плато, пока её фигура в его собственной, непомерно большой куртке не растворилась в сумерках между палатками МЧС. Потом обернулся и посмотрел вниз, в тёмную пасть ущелья, откуда доносился вечный рёв реки. На лице его не было выражения. Внутри — кавардак.

Удивление. Оно било, как молния в сухую сосну. Из всех людей на этой планете — именно она. Та самая, с вишнёвыми волосами и взглядом, который не тускнеет под гнётом обстоятельств. Переводчик МЧС. Катя. Здесь. В эпицентре его работы. Вероятность этого была равна вероятности попасть из его «Вепря» в муху на скаку с километра. Но это случилось. Судьба, чёрт побери, оказалась мастером по снайперским выстрелам в самые незащищённые места.

Радость. Глупая, первобытная, неподконтрольная. Она вспыхнула в груди тёплым, почти болезненным толчком, когда он увидел её глаза, полные шока и узнавания. Он нашёл её в воде, вытащил, и она обвила его шею руками, доверчиво и цепко, как ребёнок. Имя у неё оказалось красивым, твёрдым — Катя. И она не закричала, не забилась в истерике. Сказала «спасибо». И когда полезла вверх — она слушалась его команд, доверяла его рукам. В его мире, где доверие измеряется в секундах, оставшихся до выстрела, это было дороже любой награды. Он был рад, что она жива. Рад, что она здесь. И этот факт пугал его больше, чем засада «Лавины».

Страх. Холодный, рациональный, как сталь приклада. Он знал, что такое страх. Страх за товарища, которого могут накрыть миномётным огнём. Страх провалить задание. Но это… это было другое. Это был ледяной укол в самое нутро, когда её нога соскользнула на подъёме и он схватил её, чувствуя под пальцами хрупкость её тела. Этот страх был личным. Прицельным. Он нарисовал в его голове чёткую, невыносимую картинку: её, раненую или того хуже, на этой каменистой земле. И он понял с ужасающей ясностью: она стала его слабым местом. Той самой точкой, куда враг нажмёт, чтобы сломать весь механизм «Грома». И хуже всего — он позволил этому случиться. Позволил какой-то девушке с вишнёвыми волосами залезть под броню, которую ковал годами.

Он потёр ладонью лицо, счищая капли высохшей речной воды. Внутри всё горело и леденело одновременно. Он — Шерхан. Силовик. Подрывник. «Кулак» группы. Его инструменты — ярость, сила, взрывчатка. Его язык — приказы, рапорты, солёные шутки в перерывах между смертями. Его мир был чёрно-белым: свои, чужие, задача, выполнение. Чувства в этом мире были роскошью, за которую платили кровью.

И вот сейчас, на этом проклятом ветреном плато, он чувствовал что-то новое. Что-то, от чего сжималось горло и сводило живот. Что-то тёплое и колючее, что заставляло его не просто видеть в ней «гуманитарный актив», а запоминать. Запоминать, как прядь её мокрых волос прилипла к щеке. Как она фыркнула, когда он сделал тот дурацкий комплимент про лифчик (чёрт, зачем он это сказал?). Как её пальцы, холодные и тонкие, легли в его ладонь.

Он привык убивать. Привык, что его прикосновения несут боль или смерть. А сегодня он касался её, чтобы спасти. Чтобы защитить. И эти прикосновения… они отдавались в нём странным эхом. Рука на её талии, на бедре — они были нужны для страховки, да. Но в них осталось ощущение её тепла, её веса, её жизни. Он до сих пор чувствовал это на своей шершавой коже. Как будто она оставила на нём невидимый отпечаток.

«Ты совсем охренел, Игорь», — мысленно выругал он себя, грубо и зло. — «Утром высадка, бандиты где-то рядом, Батя наверняка уже заметил твоё отсутствие, а ты стоишь тут и думаешь о… о чувствах».

Он резко выпрямился, с силой встряхнув головой, будто отряхиваясь от воды. Нужно было возвращаться. В свой сектор. К своим. Туда, где всё понятно. Где есть враг, приказ и твёрдая земля под ногами. Он сделал последний взгляд в сторону её палаток, сжал кулаки, почувствовав под пальцами знакомые шрамы и выпуклость татуировки пантеры. Зверь под кожей будто насторожился, учуяв новую, непонятную угрозу.

Потом он развернулся и твёрдым, быстрым шагом пошёл к своему лагерю. К работе. К войне. Но в груди, под рёбрами, где-то рядом с местом для патронов и гранат, теперь тикала новая, незнакомая мина замедленного действия. И он не знал, что с ней делать. Разминировать было нельзя. Оставить — страшно.