— Спасибо, не нужно, — сказала она чётко, глядя прямо в глаза «лидеру». — Мы сами.

— Ой, да мы не навязываемся! — захихикал другой, тощий, пытаясь обнять за плечи Лену. Та съёжилась. — Мы просто познакомимся!

— Я сказала — нет, — голос Кати стал ниже, в нём зазвенела сталь. — Уйдите, пожалуйста.

«Золотой Зуб» нахмурился, его притворная доброжелательность испарилась.

— Ты что, самая умная? — он сделал шаг вперёд, нависая над столом. — Мы по-хорошему…

Шерхан уже смотрел на Батю. Вопрос висел в воздухе. Батя не поворачивал головы, его лицо оставалось каменным. Но его глаза встретились со взглядом Шерхана. В них не было приказа. Было лишь усталое, почти незаметное согласие и предупреждение: «Твоё дело. Но быстро. И тихо».

Этого было достаточно.

Шерхан встал. Не со стуком, не резко. Он поднялся, как поднимается тяжелая плита — плавно, неумолимо, заполняя собой пространство. Два его шага прозвучали по деревянному полу, как отдалённые удары грома. Он встал между гопниками и столиком девушек, спиной к девушкам, лицом к угрозе.

В баре наступила тишина. Даже бармен замер.

Голос Шерхана, низкий и раскатистый, нарушил её, прозвучав спокойно и очень чётко:

— Ребята. Вы ошиблись дверью. И адресатом. Уходите. Тихо. Пока можете.

На секунду воцарилось ошеломлённое молчание. Потом «золотой зуб» скривил губы в злобной гримасе.

— Ты кто такой вообще, чтобы… — он поднял руку для агрессивного жеста.

Он не успел её опустить. Рука Шерхана сомкнулась на его запястье железной хваткой. Не было замаха, крика, ничего лишнего. Было одно сметающее движение корпусом, вложение бедра, и гопник, описав в воздухе немую дугу, с глухим стуком рухнул на соседний свободный столик, опрокинув его вместе с собой.

Всё произошло так быстро и технично, что казалось нереальным. Остальные четверо замерли, уставившись на Шерхана широко раскрытыми глазами. Он даже не перевел дух. Стоял, слегка расставив ноги, руки свободно вдоль тела. Но вся его поза, каждый мускул кричали об абсолютной, смертоносной готовности. А в его глазах, наконец, разгорелся тот самый, знакомый команде жар — яростный, холодный, сосредоточенный. Жар кулака «Грома».

— Я сказал: уходите. Все, — повторил он тем же ровным, бесстрастным тоном. В нём не было злобы. Была констатация факта.

Тишина длилась три пульсирующие секунды. Потом кто-то из гопников прошипел: «Пошли… чёрт…». Они, не глядя по сторонам, подняли своего оглушённого предводителя и, спотыкаясь, повалили к выходу. Дверь захлопнулась.

Шерхан выдохнул. Напряжение спало. Он повернулся, чтобы убедиться, что с девушками всё в порядке.

Его взгляд встретился с её взглядом — серо-зелёным, пристальным, изучающим. В нём не было ни испуга, ни благодарной истерики, ни глупого восторга. Она смотрела на него, как смотрят на сложный, интересный механизм, чью работу только что наблюдали.

— Спасибо, — сказала она просто, без лишних интонаций.

Он кивнул, ожидая продолжения. И оно последовало.

— Вы из соседней части? — спросила она, и её взгляд скользнул по его осанке, по манере держать голову, по тому, как он мгновенно занял позицию, контролирующую пространство.

Он неожиданно хрипло усмехнулся. Улыбка обнажила белые, ровные зубы и на миг стёрла с его лица хищную суровость.

— Примерно так, — кивнул он. Голос стал чуть грубее, человечнее. — А вы — не местные.

— Командировка. Курсы повышения заканчиваем, — она слегка махнула рукой в сторону подруг, которые смотрели на Шерхана, затаив дыхание. — Переводчик МЧС.

В его глазах мелькнуло что-то вроде уважительного понимания. «Ну конечно, — подумал он. — Не офисный цветочек. Логично».

Он хотел что-то ещё сказать. Спросить имя. Но почувствовал на себе взгляд Бати. Тот не торопил, но его молчание было красноречивее окрика. Свои ждут. Завтра дело. Здесь теперь много глаз.

— Ну, удачи на курсах, — отрывисто произнёс Шерхан и чуть кивнул.

— И вам… на службе, — ответила она. И в паузе перед словом «службе», в самой интонации, было полное, безошибочное понимание. Она знала, о какой службе идёт речь.

Он развернулся и вернулся к своему столу. Боцман молча поднял в его сторону свой бокал — высший знак одобрения. Линза выдохнул: «Чистая работа. Ничего лишнего». Батя ничего не сказал. Просто налил ему в стопку свежей, крепкой, как приговор, жидкости и поставил перед ним.

Шерхан выпил залпом. Жар разлился по груди. Он не оборачивался. Но кожей спины чувствовал её взгляд. Пристальный, умный, запоминающий.

— Кать, ты вообще понимаешь, что произошло? — выдохнула Аня, когда такси уже отъезжало от «Тополя». Её глаза горели. — Это же… это же как в кино! Он просто… хрясь! И всё! Настоящий герой!

— Он не герой, — спокойно, почти автоматически поправила Катя, глядя в боковое окно. Свет фонарей мелькал на её серьёзном лице. — Он устранил источник опасности. Эффективно. Без лишнего шума.

— Ой, брось свою профессиональную дефекцию! — фыркнула Лена, поправляя очки. — Он был чертовски… дикий. И сексуален, если честно. И смотрел он на тебя, Катюш, не как на «источник». Смотрел… с интересом.

— С профессиональным интересом, — настаивала Катя, но внутри что-то ёкнуло. Потому что это была правда. И в этой правде была странная, тревожная честность. Она вспомнила его усмешку, его кивок. И последние слова: «И вам на службе». Он не сказал «на работе». Сказал именно «службе».

— Ну и ладно, с «профессиональным»! — не унималась Аня. — У тебя был шанс! Имя, телефон! А ты: «спасибо, до свидания». Могла бы история начаться!

— История чего? — сухо спросила Катя. — Я улетаю скоро. Мир огромен.

— И всё же, — задумчиво сказала Лена. — Было в нём что-то… обречённое. Когда он пил потом. Как будто прощался с чем-то.

Такси вырулило на широкую, залитую светом улицу и замедлило ход у светофора. Катя рассеянно смотрела в окно. И вдруг увидела их.

На противоположной стороне, у въезда в какой-то тёмный проулок, стоял чёрный, безликий внедорожник. Рядом — знакомые силуэты. Седой командир что-то говорил, указывая рукой. Тот, в очках, показывал что-то на планшете. Здоровяк с лицом-камнем курил, заслоняя зажигалку ладонью от ветра.

И он. Стоял чуть в стороне, спиной к дороге, но она видела его профиль. Он смотрел куда-то вдаль, за дома, туда, где, она знала, были ангары, откуда улетают в «особые командировки». Его лицо, освещённое жёлтым светом уличного фонаря, было жёстким, сосредоточенным. Совсем не таким, как в баре. Лицом человека, который уже мысленно там, на войне.

И в этот момент он, будто почувствовав её взгляд, медленно повернул голову.

Их глаза встретились через мокрое, заляпанное грязью стекло, через полосу дождя и две полосы движения. Всего на долю секунды.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто посмотрел. Тот же самый, всевидящий, глубокий взгляд. А потом так же медленно, без сожаления, отвернулся. К своей машине. К своим людям. К своей, совершенно другой реальности.

Такси тронулось с места.

— Ты что, его увидела?! — ахнула Аня, пытаясь разглядеть в темноте.

Катя молча откинулась на сиденье, закрыв глаза. Щебет подруг стал неясным фоном. В ушах стучал дождь по крыше, а в голове стояла тишина. И в этой тишине звучали его слова, которые он не произносил, но которые она поняла.

«Моя служба — это война. Твоя служба — это спасение. Мы оба работаем на краю. И мы оба это знаем».

Чёрный внедорожник растворился в боковой улице, увозя с собой гул непроговорённых слов и образ — мощный, стремительный, с оскалом пантеры на руке и белой, хищной улыбкой.

Два мира. Две службы. Одна точка пересечения в баре под старым тополем. И чувство, разливающееся холодком и теплом одновременно, что это — не конец. А только запятая в долгом, трудном и совершенно непредсказуемом предложении.

Чёрный внедорожник «Урал-Патриот», лишённый каких-либо опознавательных знаков, мягко катил по ночной трассе, оставляя позади жёлтые огни спальных районов. В салоне пахло бензином, оружейной смазкой и мужским потом — знакомый, почти домашний запах «Грома».