Тишина в квартире была густой, звенящей. Не та уютная тишина, от которой клонит в сон, а тяжёлая, давящая, полная неозвученных мыслей. Катя ворочалась в постели уже третий час. Плед казался колючим, подушка — каменной. Завтра — вылет. А там — новая командировка. В Тархалию. В горы. В эпицентр хаоса.

Она сбросила одеяло и села на краю кровати. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, серебрил край комода и её сумку, уже собранную у двери. Внутри всё было уложено с армейской чёткостью — форма, устав, планшет, аптечка, берцы. Всё по списку. Всё правильно.

И от этой правильности тошнило.

Она нащупала тапочки, накинула на плечи лёгкий халат и вышла в темноту коридора. Двухэтажный дом, доставшийся от бабушки, в эту ночь казался слишком большим и пустым. Шаги отдавались эхом по скрипучим половицам. На кухне она машинально открыла холодильник. Белый свет ослепил. Взяла бутылку питьевого йогурта, простого, без вкусов — не любила сладкое.

Дверь на застеклённый балкон открылась с тихим вздохом. Ночной воздух, промозглый и пахнущий мокрой листвой, обнял её. Она закуталась в старый, шершавый плед, лежавший на складном кресле-коконе, и устроилась, подтянув ноги. Балкон выходил в тихий двор старого квартала, где фонари светили тускло и редко. Над крышами чёрным бархатом висело небо, в котором кое-где пробивались тусклые, московские звёзды.

Она сделала глоток йогурта. Холодная кислинка разлилась по горлу, проясняя мысли. Мысли, от которых она бежала в постель.

Сначала — работа. Тархалия. Гуманитарный коридор. Координация с местными властями, которые, по слухам, ненавидят друг друга больше, чем последствия землетрясения. Перевод инструкций для врачей, которые будут оперировать под угрозой обстрела. Она делала это раньше. В Сирии, на границе. Но каждый раз этот холодный комок в животе перед вылетом был одним и тем же. Страх? Нет. Ответственность. Осознание, что от твоих слов, от точности перевода, может зависеть чья-то жизнь. Это давило. Но и закаляло.

Потом мысли, против воли, поползли в прошлое. К Сереже. К бывшему мужу. Юристу с галстуком и правильной улыбкой. Их брак распался три года назад, тихо и цинично, как плохо составленный контракт. Она нашла переписку в его телефоне. Милые, глупые смски коллеге из его фирмы. А когда предъявила, он не стал оправдываться. Он обвинил.

«Катя, ты сама виновата. Ты всегда там, на своих ЧС. Ты приходишь, и от тебя пахнет дымом и больницей. В твоих мыслях всегда эти твои протоколы, уставы. Посмотри на себя! Ты даже йогурт ешь тот, что в пайках спасателей! Где ты? Где женщина?»

Она тогда не расплакалась. Она просто очень устала. Устала объяснять, что её работа — это не «что-то там», а спасение людей. Что «пахнет дымом» — потому что она два дня помогала разбирать завал после взрыва газа. Что она и есть женщина — просто другая. Не из журнала. Из жизни.

Они развелись быстро, без сцен. Он женился на той самой коллеге. Катя осталась с этим домом, с тишиной и с чувством… не боли, а глухого, обидного недоумения. Как будто она говорила на одном языке, а он — на совершенно другом. И её язык оказался неправильным.

Она откинула голову на спинку кресла, глядя на самую яркую звезду над трубой соседнего дома. И тогда, вопреки всему, в памяти всплыл он.

Тот, из бара. Шерхан.

Совсем не такой, как Сергей. Не гладкий, не правильный. Грубый, резкий, с татуировкой и взглядом хищника. Но в его действиях не было фальши. Ни капли. Он не играл в героя. Он просто действовал. Как природная сила. Как гроза. В нём была страшная, абсолютная честность. Честность оружия, которое создано для одной цели и не скрывает этого.

И его взгляд… Когда он обернулся к ней. В нём не было той оценивающей, снисходительной проверки на «женственность», как у Сергея. Не было сожаления, что она «не такая». Его взгляд был… признанием. Признанием её как равного в этой странной, экстремальной ситуации. «Вы из соседней части?» — спросила она. И он понял. Не как мужчина женщину, а как солдат — солдата другой армии. Армии спасателей.

Она сделала ещё глоток, но йогурт уже казался безвкусным. Внутри клубилось странное, новое чувство. Не влюблённость. Слишком рано, да и нелепо. А что-то вроде… любопытства к другой реальности. К миру, где сила не прячется за галстуками и офисными интригами, а выходит на поверхность, чистая, голая, страшная и от этого — честная. Где долг — это не пункт в должностной инструкции, а то, за что готовы биться насмерть. И «свои» — это не те, с кем выгодно иметь дело, а те, кого прикроют спиной.

Возможно, их пути никогда больше не пересекутся. Но сама эта мысль — что где-то есть такой человек, с его дикой силой и белой хищной улыбкой, — уже меняла что-то внутри. Как будто её собственный мир, после предательства Сергея казавшийся серым и условным, вдруг обрёл новый, контрастный цвет. Цвет опасности. Цвет настоящего.

Где-то внизу, на улице, проехала машина, луч фар мелькнул по стене дома и погас. Тишина снова сгустилась.

Катя потянулась к лежащему на столике планшету. Не включая, просто провела пальцем по холодному корпусу. Там лежали документы на командировку. Там был её мир. Чёткий, структурированный, спасающий.

А в голове, поверх всех схем и протоколов, теперь жил смутный, но яркий образ. Образ силы, которая защищает. Не потому что должна по контракту. А потому что иначе не может.

Она снова укуталась в плед, уже не от холода, а от внезапной внутренней дрожи. Она не хотела его видеть. Боялась. Потому что его мир был миром боли и крови, в который она, со своим переводческим блокнотом и уставом МЧС, вторгалась лишь на время, как в чужую, страшную страну.

Но… он тоже на мгновение вторгся в её мир. В бар, в её вечер, в её мысли. И оставил после себя не хаос, а странное, тревожное спокойствие. Как после бури, когда воздух чист, а земля прочна.

«И вам на службе», — прошептала она в темноту, повторяя свои же слова ему.

И впервые за долгое время поняла, что эта фраза — не просто формальность. Это клятва. Их общая, странная клятва людям, которые живут на краю. Которую дали, сами того не зная, в дымном баре под старым тополем.

Она допила йогурт, поставила бутылку на пол. Глаза сами закрывались. Тело, наконец, сдавалось под тяжестью усталости и пережитых эмоций.

Перед самым сном, уже в постели, она поймала себя на мысли, что ищет на небе ту самую яркую звезду. И почему-то было совершенно не удивительно, что она нашла её — тусклую, но упорную точку в московском небе. Как ориентир. Как молчаливое свидетельство того, что где-то там, под этими же звёздами, другой человек, с татуировкой пантеры и гранатомётом, тоже не спит, готовясь к прыжку в неизвестность.

Две одинокие точки в огромной, тёмной вселенной. На разных орбитах. Но на мгновение их траектории совпали.

И этого, как ни странно, уже было достаточно, чтобы уснуть. Крепко, без сновидений, как спят солдаты и спасатели — запасаясь силой перед тем, куда их позовёт долг.

Резкий, безжалостный звук будильника на планшете разорвал сон в клочья. 03:00. Катя открыла глаза мгновенно, без промежуточных состояний — года работы в режиме ЧС отучили её от долгих пробуждений. В мозгу уже щёлкнул переключатель: «Вылет».

Она провела ладонью по лицу, сгоняя остатки тяжёлых ночных мыслей. Вишнёвые волосы, распустившиеся за ночь, заплела в тугой, не терпящий возражений узел у затылка. Одежда — практичная, тёмная, немаркая. Ничего лишнего. Последний взгляд на тихий дом, на складку на пододеяльнике, на пустую бутылку йогурта на балконном столике — и дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

В аэропорту Внуково, в зале для служебных рейсов, царила сдержанная суета. Группа МЧС — двадцать человек, включая инженеров, медиков и её, единственного переводчика, — получала последние инструкции. Начальник миссии, полковник МЧС Орлов, с лицом, выгоревшим на множестве катастроф, говорил чётко и без эмоций: