Вечернее небо над Москвой было затянуто плотным одеялом туч, из которого сочилась не дождь, а холодная, тоскливая морось. Она не стекала по стёклам, а покрывала их мутной плёнкой, в которой огни фонарей расплывались жёлтыми призраками. Ветер, северный и колючий, гнал по асфальту последние кленовые листья — яркие, мокрые, мёртвые.

За тяжёлой дубовой дверью бара «Старый Тополь» пахло историей. Старым деревом, впитавшим десятилетия табачного дыма, тёмным пивом, жареной картошкой и чем-то ещё — медью, порохом, потом. Это был запах мужских разговоров, которые ведутся не для посторонних ушей.

Дверь скрипнула, впустив четверых.

Первым, как штурмовой щит, вошёл Шерхан. Мощный, широкоплечий, в поношенной кожаной куртке-бомбере поверх чёрной футболки. Густая чёрная шевелюра блестела от влаги. Его карие глаза, под густыми, сросшимися на переносице бровями, мгновенно просканировали пространство: полупустой зал, бармена у стойки, тени в углах. На левом предплечье, выбиваясь из-под рукава, чёрным оскалом сияла татуировка пантеры.

За ним, неотрывной тенью, проследовал Батя. Коренастый, приземистый, в такой же немаркой, тёмной одежде. Его лицо было похоже на рельефную карту местности, где шрамы вместо рек — Мозамбик, Чечня, Сирия. Взгляд цвета старой стали — тяжёлый, спокойный, всевидящий.

Следом протиснулся Линза — тощий, сутулый паренёк в очках с толстыми линзами, бережно прижимавший к боку планшет в ударопрочном чехле. Замыкал шествие Боцман. Широченный в плечах, с лицом, словно вырубленным тупым топором — ни одной лишней черты, только углы. Молчаливый, угрюмый.

— Место наше свободно, — хрипло, с одобрением констатировал Шерхан, скидывая с плеч куртку и вешая её на спинку стула.

Батя лишь кивнул, уже направляясь к привычному углу у дальней стены. Отсюда контролировались и главный вход, и узкая дверь в подсобку, ведущая в чёрный ход. Они расселись молча, отработанным порядком: Батя — спиной к глухой стене, Шерхан слева от него, Боцман справа, Линза — напротив, лицом к командиру, но с зеркалом за его спиной, в котором отражалась вся комната.

Бородатый бармен с медвежьей фигурой, увидев их, лишь слегка кивнул в знак приветствия и, не спрашивая, поставил на стол четыре стопки и графин с мутноватой жидкостью, от которой в воздухе повеяло спиртом и полынью.

Первые глотки были обжигающими и молчаливыми. Каждый смывал этим огнём что-то своё: дорожную пыль, тревожные мысли, тяжёлые предчувствия. Завтра — ранний вылет в Тархалию. В горы. К разрушенной плотине и враждебным людям.

Тишина была не неловкой, а рабочей — как тишина в штабе перед операцией. Её первым нарушил Батя. Он негромко, низким баском, словно перемалывая гравий, спросил:

— Линза, доложи по связи. Последние данные от «Наблюдателя».

Линза, оживляясь, тут же раскрыл планшет.

— Канал стабильный. «Наблюдатель» подтверждает: группировка «Лавина» активна в радиусе двадцати километров от эпицентра. Но точных координат базы нет. Помехи в горах дикие.

— Щуп с этим справится, — хмуро прорычал Боцман, разминая мощные пальцы. — Ему только след найти.

— Найти — найдёт, — отозвался Шерхан, вращая пустую стопку в руках. — Вопрос — что мы с этим следом сделаем. Если они нападут на лагерь МЧС… — Он не договорил, но всем было ясно: миссия превратится из прикрытия в боестолкновение.

— План «Громоотвод» в силе, — твёрдо сказал Батя. — Мы — щит. Не ввязываемся, если не лезут. Но если лезут… — Он посмотрел на Шерхана, и в его стальных глазах вспыхнула холодная искра. — …работаем на опережение. Чисто. Тихо. Понятно?

— Понятно, Батя, — хором, без тени сомнения, ответили трое.

Беседа постепенно стихла, тон стал более спокойным, а фразы — размеренными. Линза что-то доказывал Боцману про баллистику нового снайперского комплекса. Тот ворчал, но слушал. Батя снова ушёл в себя, мысленно проходя маршруты. А Шерхан наблюдал. Его взгляд, лениво блуждающий по залу, на самом деле был точным инструментом. Он отмечал новых посетителей, их поведение, куда они кладут руки, как смотрят. Это была его часть работы — чувствовать пространство, его ритм и потенциальные сбои.

В это самое время по промокшим улицам этого же спального района, похожего на серый, мокрый картон, ползло такси. На заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, сидела Катя. Рядом щебетали её подруги — Аня, рыжекудрая и порывистая, и Лена, более сдержанная, в очках с тонкой оправой.

— …и я тебе говорю, Катюш, три недели! Три недели мы зубрили протоколы взаимодействия при ЧС международного уровня! Надо же и разрядиться! — горячилась Аня.

— Разрядиться можно и чаем в общежитии, — спокойно заметила Катя, не отрываясь от окна. Её волосы, цвета спелой, почти чёрной вишни, были собраны в тугой, практичный узел, но несколько упрямых прядей выбились, обрамляя бледное, с чёткими чертами лицо. — Это какой-то сомнительный район.

— Не сомнительный, а аутентичный! — парировала Лена. — Наш лектор, тот бывший спасатель, сказал — там свои. Настоящие. Не то что в этих гламурных тусовках.

— «Свои» — понятие растяжимое, — пробормотала Катя, но уже смирилась. Вечер был предпоследним перед отъездом домой, и уступить подругам казалось меньшим злом.

Такси резко затормозило.

— «Старый Тополь», прибыли, — буркнул водитель.

Место не внушало доверия: потёртая дверь между зарешеченным ларьком и прачечной. Но, войдя внутрь, Катя невольно оценила обстановку профессиональным взглядом. Полумрак. Прочные столы. Бармен — крупный, спокойный. И главное — расположение. Она сразу отметила тот угол. Там сидели четверо. Не пили громко, не смеялись. Сидели, как… как расчёт. Как команда. Она посмотрела старшего из них, чьё лицо было покрыто сединой и шрамами, на угрюмого верзилу и на сутулого молодого человека с техникой. И задержался на четвёртом. Том, что сидел ближе к проходу. Широкоплечий, с густой чёрной шевелюрой. Он что-то сказал своему соседу, и его лицо на миг озарила быстрая, белая усмешка. В ней было что-то хищное и… живое. Очень живое.

«Интересно», — мелькнула мысль, и она тут же отвела глаза, следуя за подругами к свободному столику неподалёку.

Шерхан заметил их, когда они проходили мимо. Две — обычные, городские. А третья… Он чуть прищурился. Волосы — редкостного, глубокого вишнёвого оттенка, даже в полумраке отливающие тёмным бархатом. Лицо не красавицы, а… запоминающееся. Широко поставленные глаза, прямой нос, упрямый подбородок. И осанка — не сутулится, не ёрзает. Селa так, чтобы видеть зал. И на груди — маленькая, но ясно читаемая эмблема. Скрещённые топор и каска. МЧС.

«Любопытно, — подумал он. — Не бухгалтер, ясно.»

— Шерхан, ты меня слушаешь? — раздался рядом голос Бати.

— Слушаю, Батя, — отозвался он, возвращаясь к разговору о схеме минирования подходов к лагерю.

Разговор в их углу стал чуть оживлённее, пошла вторая стопка. Боцман даже хмыкнул на какую-то солёную шутку Линзы. Шерхан уже почти перестал обращать внимание на соседний столик, как в бар ввалилась новая группа.

Их было пятеро. Молодые, в дешёвых спортивных костюмах, с громкими, подвыпившими голосами. Они несли с собой волну холода, наглости и той особой, убогой агрессии, что рождается от уверенности в своей безнаказанности в «своём» районе. Шерхан почувствовал, как у него напряглись мышцы спины. «Ну вот, началось».

Гопники, как по писаному, сразу зацепились взглядом за столик с девушками. Переглянулись, ухмыльнулись. Один, самый крупный, с выбритыми висками и золотым зубом, возглавил «делегацию».

— Опа, сестрёнки! Скучно одним? — его голос был сиплым, слащавым. — Мы компания весёлая, можем составить вам общество.

Катя почувствовала, как по спине побежали мурашки раздражения. Она отодвинулась на стуле, положив руки на стол.