— Как я могла забыть — выдохнула она.

Это был не просто подарок. Джеймс Корвид не присылал пустяков. Если он счёл нужным отправить сундучок — значит, в нём было что-то важное. Что-то, предназначенное именно для неё. Не для леди Маккены, не для хозяйки замка, а для дочери.

Эвелин медленно вдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая с него остатки усталости, и вдруг — совершенно неожиданно для себя — тихо усмехнулась.

Она окинула взглядом кабинет: грубый камень стен, стол, заваленный записями, следы непрерывной работы последних недель.

Её взгляд снова вернулся к сундучку.

— Сундучок… — произнесла она почти с вызовом и сделала шаг вперёд. — Я иду к тебе.

В этом простом движении было больше, чем любопытство. Было чувство, что именно отсюда — не с великих реформ и не с громких решений — начинается следующий узел её пути. Ответы, подсказки или новые вопросы.

Рассвет тем временем креп, свет становился яснее, и тени в кабинете медленно отступали.

Эвелин протянула руку к замку.

Замок поддался не сразу: пришлось нажать сильнее, провернуть скобу до конца. Металл скрипнул — негромко, но с упрямством, словно не желал расставаться с тайной.

Крышка открылась.

Внутри не было ни безделушек, ни показной роскоши. Всё лежало аккуратно, строго, по-хозяйски. Три мешочка, сверток, завернутый в мягкую кожу и два свитка. Один свиток был на вид старее.

—  Это от дедушки наверное  — решила Эвелин и развернула более новый свиток. Эвелин узнала почерк отца сразу.

«Дочери моей возлюбленной, Эвелин.

Пишу тебе и сердце моё тяжело от разлуки, но таков путь, уготованный тебе судьбой и союзами людей. С этим письмом передаю тебе ларец — тот самый, что хранился в нашем доме. Не я был его хозяином.

Отец мой вручил его мне, наказав: «Придёт восемнадцатая весна Эвелин, тогда ларец станет ей щитом». Сегодня этот день настал.

То, что ты найдёшь в этом сундучке, — часть приданого, часть долга и часть защиты. Я не имею права писать больше — не время и не место.

Береги это. И помни: ты не одна, даже если тебе кажется иначе.

Да хранит тебя Господь и древние узы,

да будет твой путь безопасен,

а судьба — милостива.

Отец твой, Джеймс Корвид,

рыцарь старых клятв и любящий тебя.»

Эвелин медленно выдохнула. Письмо было сдержанным,— но под этой сухостью чувствовалась тревога. Отец знал. Не всё, но достаточно, чтобы понять: ей будет трудно.

Она отложила свиток и взяла второй.

Этот пергамент был тяжелее — не по весу, а по ощущению. Когда она развернула его, пальцы на миг дрогнули.

Почерк был иной. Широкий, уверенный, с нажимом — так писал Ричард Корвид. Её дед. Тот самый, что забрал её к себе, растил, оберегал и любил до самой своей смерти.

Эвелин читала медленно, почти вслух, потому что каждое слово отзывалось чем-то глубоким и давним.

«Внучке моей, Эвелин,

крови моей и продолжению памяти.

Если ты читаешь сии строки, значит, пришёл час, когда тайны рода более не должны молчать. Я пишу тебе не как воин и не как хранитель клятв, но как дед, что держал тебя на руках и молился, чтобы судьба была к тебе мягче, чем была к нам.

С этим письмом я передаю тебе дневник твоей бабушки — Ирины. В нём её рука, её мысли и её сердце. Не всё в нём легко читать, но всё — правда. Она писала его не для мира, а для той, что однажды станет достаточно сильной, чтобы понять, каково быть женщиной между долгом и выбором.

Также ты найдёшь три мешочка.

В первом — украшения твоей бабушки, ещё девичьи, привезённые ею из дома своего, с Руси. Височные кольца, гривны и колты, рясны и мониста из золота, украшенные жемчугом и яхонтом. В них она шла под венец, оставляя родную землю и имя, но не память о себе. Это не просто украшения — это знак её пути и её мужества. Храни их не ради блеска, но ради силы, что в них вложена.

Во втором мешочке — двести серебряных пенни. Это состояние, собранное не ради богатства, но ради твоей свободы. Я хочу, чтобы ты знала: ты никогда не обязана склонять голову лишь потому, что у тебя нет своих средств. Эти деньги — твой щит и твой выбор. Пользуйся ими разумно и не давай никому отнять у тебя право быть независимой.

В третьем мешочке — триединый амулет. Он связывает три клятвы, три рода и три судьбы. Носи его скрыто и показывай лишь тогда, когда нужда будет истинной.

Ты должна знать, Эвелин: на Руси есть род бояр Волковых, кровь древняя и слово крепкое. И есть род клана Мак Гилле-Бригте — правители Гэллоуэя, чьи имена помнят море и камни. Если судьба станет против тебя, и ты обратишься к ним, показав амулет, тебе не откажут. Так было обещано задолго до твоего рождения.

Но запомни и это, внучка моя: помощь не бывает односторонней. С той минуты, как ты примешь поддержку одного из этих родов, ты сама станешь частью уз. Если Волков или Мак Гилле-Бригте придёт к тебе с просьбой — ты обязана будешь помочь, чем можешь и когда сможешь. Так держится мир — не силой мечей, но верностью слову.

Я не знаю, какой будет твоя жизнь дальше. Но я знаю, что ты не одна. За твоей спиной — память женщины, что прошла дальний путь, и клятвы мужчин, что не забывают своих.

Пусть разум твой будет ясен,

сердце — твёрдо,

а шаги — свободны.

Твой дед, Ричард Корвид,

хранитель рода и любящий тебя»

Когда она дочитала, в кабинете стояла тишина — плотная, почти торжественная.

Эвелин медленно закрыла свиток и положила руку поверх дневника.

— Спасибо… — сказала она негромко, не зная, кому именно — деду, бабушке или судьбе.

Теперь она знала точно: этот сундучок был не просто подарком.

Это была забота, протянутая через годы.

И опора, о которой она даже не смела мечтать.

Эвелин привела себя в порядок без суеты и без лишней заботы о внешнем — так собираются не ради отражения, а ради дела. Холодная вода сняла остатки сна, простая причёска удержала волосы, а мысли, тяжёлые и плотные, выстроились в привычный порядок. Украшений она не надела: не время было для блеска.

Она направилась к своим детям. Завтракать она решила вместе с ними, в малой тёплой зале, где не было холодного величия и эха шагов, а только живой огонь, низкий стол и запах утренней каши. Детей усадили в высокие деревянные кресла; они ещё не умели есть аккуратно и больше размазывали еду по пальцам и щёкам, чем доносили до рта, но в этом было столько жизни, что Эвелин невольно улыбнулась.

— Потише, — сказала она мягко, помогая одному из них удержать ложку. — Мир никуда не денется, если вы дадите ему минуту.

Каша была тёплой, молочная, слегка подслащённая; хлеб — свежий, с хрустящей корочкой. Эвелин сама следила, чтобы еда не была горячей, вытирала маленькие ладони, ловила неуверенные взгляды и лепет — ещё без слов, но уже с характером. В такие минуты замок казался почти мирным, будто камень и башни могли забыть, что созданы для войны.

Но тишина не удержалась.

Со двора донёсся шум — тяжёлый, ломаный, не похожий на обычную утреннюю возню. Скрип колёс резанул слух, за ним — грубые окрики и глухое ржание лошадей, в котором не было радости возвращения. Этот звук был знакомым — и всегда недобрым.

Эвелин насторожилась и поднялась. Подойдя к окну, она не сразу увидела всё — сначала лишь движение, тени, пыль. Во двор въезжали воины клана, те самые, что ушли в набег под началом Роба. Их было меньше, чем уходило, и держались они в седле не как победители, а как люди, которые возвращаются с тяжёлой ношей.

Она искала Роба взглядом — и не находила.

И тогда увидела телегу.

Простую, грубую, без всякого убранства. На ней лежали люди. Трое — недвижимо, с перевязанными ранами, лица их были серыми, будто выточенными из пепла. Четвёртый — Роб. Он был жив, но дыхание его едва угадывалось, а одежда пропиталась тёмной, уже подсохшей кровью.