– О… О тебе расскажут многое… Предатель. Я лично буду клеветать на тебя, и мне поверят. Механизм уже запущен. Скоро от тебя отрекутся все, кто тебя знал.

«Все, кто тебя знал… Все, кто знал…» – прозвучало зловещим эхом в темноте полуночного коридора. Кулешов чувствовал себя победителем.

Окровавленное, израненное тело Виктора просило лишь одного: покоя, а его неспокойный дух метался, будто зверь, запертый в клетке. Кого же арестовали? Выдержат ли они испытания? И как их спасти? Вряд ли им уже могло помочь молчание Виктора. Те, кто попадали в руки гестапо, уже не выходили живыми обратно. Славин надеялся лишь на то, что их, как рядовых членов организации, не будут подвергать особо жестоким пыткам.

***

Ночью сонного замученного комиссара вновь повели на допрос. В прокуренной комнате, едва освещённой низко висящей над столом лампой, сидели трое сильно избитых ребят: Ваня Земнухов, Вася Пирожок и Женя Мошков.

Когда завели Виктора, взгляды их напряглись. Они не должны были ничем выдавать, что знакомы между собой, но внешний вид Виктора никого не мог оставить равнодушным. За три дня пыток монстры изуродовали его почти до неузнаваемости.

– Ну что? Узнаёшь? – заносчиво спросила жирная свинья Соликовский, которому не спалось в этот поздний час.

Виктор отрицательно покачал головой.

– Странно! А ведь это же ты их выдал!

Жестокое осознание кольнуло сердце. Славин сидел напротив них, всеми силами пытаясь понять, поверили ли они полицаям, или нет, знают ли, что он не предавал? Он пытался мысленно достучаться до них, своих таких родных ребят, ставших ему за месяцы ожесточённой борьбы братьями. И кажется, они верили, они верили ему.

– Я не знаю, кто они, – сказал Виктор.

Ужас, читавшийся в светлых глазах Вани Земнухова, его дорогого друга детства, его соседа и неизменного единомышленника в борьбе против фашистских захватчиков, был неописуем. Иван был с ним с самого начала, и каково же теперь было видеть ему, в кого превратили нацистские изуверы его энергичного, деятельного комиссара, который находил выход из самых непростых ситуаций и вдохновлял своим примером всех вокруг.

– А вы? Знаете его? – обратился Соликовский к арестантам.

Все как один покачали головой.

– Хорошо! – весело сказал он. – Память, она такая – штука изменчивая. Бывает, преподносит сюрпризы от боли.

И засмеялся своим мерзким издевательским смехом, погладив толстую рукоять плётки, что висела на его широком поясе.

– Что ж… Если никто никого не знает – не смею вас больше задерживать!

Его хорошему настроению ничего не могло помешать. И бить пленников он не стал лишь потому, что предвкушал хорошенько выспаться после нескольких нервных деньков. Ренатус со свитой укатил в кабаре до самого утра, а значит, ничего не мешало Соликовскому использовать своё личное время, как ему заблагорассудится.

Виктор вернулся в свою холодную окровавленную камеру и, как ни пытался, не смог сдержать слёз.

Эрнст-Эмиль, всегда считавший себя непьющим человеком, никогда бы не признал, что в ту ночь перебрал лишнего. День выдался особо нервным, поэтому он решил ни в чём себе не отказывать. А с утра… С утра его, вкупе с жёстким похмельем, ждало досадное разочарование, ведь эта свинья Соликовский не только не выполнил наказанную ему работу по выбиванию показаний из подпольщиков, но и не потрудился подготовить идеологическую почву для окончательного разгрома «Молодой гвардии» – до сих пор ещё не распространил слух о том, что передал список членов организации гестапо комиссар Виктор Славин.

– Безобразие!

Ренатус готов был лично выпороть этого жирного русского дурака на глазах его же подчинённых.

– Приведите Славина! – взревел он в дикой злобе.

У него жутко болела голова, и он срывался на всех подряд, в том числе даже на своего любимчика-адъютанта лейтенанта Веннера.

Вернувшийся помощник сообщил, что Славин, скорее всего, находится при смерти.

– Что? Когда вы в последний раз его кормили? – требовательно спросил он Соликовского.

Свинья не могла ответить ничего вразумительного, мыкаясь рылом то вправо, то влево и озираясь на своих подручных: Кулешова и Подтынного.

– Всё ясно. Накормите, а потом на допрос. Мне нужна информация, и, если он умрёт от голода прежде, чем я её получу, отвечать будете вы! – пригрозил он полицаям.

Смерть от пыток он не рассматривал. Ренатус мог вовремя остановиться: довести жертву до пика физических страданий, до полушага от смерти, а затем отступить, продлевая мучения на недели, месяцы…

Его растолкали и вручили ему миску с какой-то бурдой. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты и кусок чёрствого хлеба – вот всё, что досталось замученному истощённому комиссару. Он отказывался от еды, но Соликовский с налитыми от ярости кровью глазами заверил его, что если он не поест, то первыми на допрос пойдут Земнухов и Мошков.

Виктору пришлось, превозмогая дикую тошноту, съесть пару ложек отвратительного варева. Как бы он хотел выплеснуть его в рожу зарвавшейся свинье! И почему, собственно, он не мог этого сделать? Что ему теперь было терять? И всё-таки сделать это ему не позволяло воспитание.

В пыточной его снова ожидал Ренатус и его адъютанты.

– Вы довольны трапезой, комиссар? Значит, мы можем приступить к работе.

Эта монотонная, изнуряющая, машинная, тупая настойчивость, бесчеловечность, чёрствость, рутинность нисколько не утомляла начальника жандармерии. Напротив, подполковник испытывал не только тела, но и нервы своих жертв на прочность, надеясь сломить их в этой моральной мясорубке.

– Где ваш брат Михаил? Как давно вы его видели? Кто сейчас возглавляет Ворошиловградское подполье?

– Я ничего не знаю. Брата я не видел с начала войны.

Лейтенант Веннер наотмашь ударил комиссара в челюсть, выбив несколько зубов, которые вместе с кровью тут же оказались на полу.

– Ещё есть варианты? Подумайте, Виктор. Подумайте хорошо.

– Я ничего не знаю о Ворошиловградском подполье.

– Как же не знаете, если вы были там связным?

– Я не был связным. Мне ничего не известно.

Ренатус в ярости ударил кулаком по столу. Вывести его из хрупкого душевного равновесия было очень легко.

– Как же мне надоело тебя пытать! – в сердцах воскликнул он, а на улице стояло лишь четвёртое января.

Отто Шен и лейтенант Веннер схватили комиссара под руки и повесили на крюк.

– Снимайте! Бить бесполезно! – приказал Ренатус.

Они сняли изувеченное тело и снова привязали к стулу, а это значило лишь одно: продолжение вчерашней пытки. Но её Ренатус очень не хотел использовать, потому как опасался, что пленник потеряет слишком много крови и умрёт, так и не поделившись нужной информацией. А она ой как была нужна. Генерал полиции бригаденфюррер СС Деринг уже требовал от него отчёт по Ворошиловградскому подполью. Ничего другого не оставалось, как пытать. Пытать самыми изощрёнными способами. Его адъютанты не хотели делать эту грязную работу, постоянно отлынивали и отпрашивались, ссылаясь на неотложные личные дела. И своего любимчика Веннера Ренатус всё-таки освободил, а на его место Соликовский пригнал Подтынного.

– По-видимому, придётся приказать доставить сюда костолом, – сказал Ренатус будто самому себе.

Зазвенели жуткие орудия в мешке, и тело Виктора задрожало перед неизбежным.

«Одним пальцем меньше, одним больше – какая разница?» – мысленно подбадривал он себя.

Дух в те минуты жил отдельно от тела. Духу не было дела до страданий физической оболочки. В дух, в душу Виктор не верил, однако независимо от веры она была у него такой сильной.

– Отто, – обратился Ренатус к подчинённому по-немецки, – возьми что-нибудь потяжелее.

Чем-то потяжелее стал топор с зазубринами. Немец кинул его в печь.