***

Оказалось, что 1-е января ещё не закончилось, а всё продолжалось и продолжалось пытками. Только миновало время обеда, а Виктору казалось, будто он находится в застенках гестапо уже несколько дней.

– Ну что? – прогремел Соликовский. – Память не прорезалась?

Виктор с ненавистью взглянул на жирное животное, отвратительно чавкающее ему в лицо, ему хотелось плюнуть в него, но он сдержал себя, чтобы не злить главного полицая ещё сильнее. Хотя куда уж ещё больше? Этот монстр и так был обозлён в высшей степени и теперь с неистовой жестокостью мстил партизанам за всё: за свои неудачи и никчёмность, за свою пропитую и изуродованную жизнь, за семью, расстрелянную большевиками. Да, теперь он мог отыграться по полной на беззащитных в стенах тюрьмы юношах, которые находились полностью в его власти.

«Молчание» – теперь главная заповедь для Славина – растянулось на вечность.

– Ну, твою память мы поправим! – весело воскликнул Соликовский, опрокидывая внутрь полную рюмку мутного самогона. Он вышел из-за стола и со всей силы ударил Виктора по лицу. Из разбитого носа потекла кровь. Парень согнулся, пытаясь прикрыться связанными руками. Его снова схватили и потащили в «грязную» часть кабинета, где полицаи любили устраивать истязания пленников.

Заскрипели дверцы шкафа с приспособлениями для пыток. Его специально расположили так, чтобы истязаемый мог видеть весь арсенал орудий и чтобы сердце, душа и всё существо его сжималось от осознания неминуемой страшной боли, а разум замирал от неизвестности вида нового мучения.

Рука жирной полицаячьей туши на несколько мгновений зависла над чёрным блестящим хлыстом, которым Виктора истязали утром, а затем, сделав в воздухе издевательский вираж, начала шарить по нижнему ряду висящих адских приспособлений.

Конечно, Виктору было страшно. Но это был страх тела, а не души. Дух его бесстрашно и отстранённо смотрел на окружающую действительность, будто предстоящие страдания тела его вовсе не касались. Дух был выше земного. Дух был настолько стар, умудрён и силён, что мог пережить всё что угодно. И Виктор знал, что действительно сможет это сделать, ведь ему было ради кого терпеть эти жуткие издевательства. На свободе оставались его любимые родители, брат Михаил – член подпольного обкома партии, на которого велась непрестанная охота, и его верные товарищи-молодогвардейцы, которых он сам привлёк в созданную им подпольную антифашистскую организацию, а значит, теперь отвечал за судьбу каждого из них. И троих, включая себя, уже не сберёг! Неоправданное чувство вины затопило его с ног до головы, так, что он не сразу заметил, как кожу его обожгло новыми ударами. Несколько стальных шипов особой плётки впились в основание шеи. Соликовского это разозлило, и он с силой дёрнул хлыст назад, выдирая мелкие куски плоти. Виктору казалось, что кровь лилась ручьём. «Тем лучше!» – подумал он. Перспектива быстро умереть от потери крови выглядела намного приятнее, чем изнурительные долгие дни пыток.

– Имена! Сволочь! Имена! – рычал Соликовский, а Славин упорно молчал, стиснув зубы от боли. Пот крупными каплями стекал по его лицу, мокрая светлая чёлка прилипла ко лбу. Парень держался из последних сил, даже сам не зная, откуда они брались в его худощавом юном теле. Виктор никогда не считал себя физически могучим, хотя он занимался спортом, но при этом он больше тренировал свой ум, а оказалось, что разум едва не пошёл на поводу у тела, которое жаждало прекратить эти нечеловеческие муки, едва не скомандовал голосу попросить пощады у фашистской нечисти. А это был только первый день. Точнее, половина первого дня. Сколько их ещё будет? И сможет ли он выдержать всё, что уготовлено ему судьбой?

В момент, когда острый металлический шип впился Виктору под ребро и невыносимая боль пронзила тело комиссара, он засомневался в своей стойкости. Хотя совершенно напрасно. У судьбы на Виктора были особые планы.

Виктор пытался сосредоточиться, но мысли его разрывала дикая боль. Разрывала на отдельные слова, а затем на буквы, на молекулы, на бессвязные атомы, которые уже не могли сложиться в то, что зовётся человеческим разумом. Красный туман застилал глаза, сердце бешено билось в груди, не готовое ещё остановиться. Виктор не терял надежды выжить в этом аду.

Плеть всё продолжала проходиться по подсохшим с утра струпьям, сдирая их до крови.

– Имена! Сволочь! Имена! – с дикой злобой ревел Соликовский, и, когда, наконец, его рука устала, он сделал перерыв, подошёл к столу и налил себе ещё одну рюмку самогона. Залпом осушив её, он велел Кулешову принести ему закуски и кусок чёрствого хлеба для пленника.

– А то помрёт ещё, и тогда мы точно ничего от него не добьёмся! Да и… жаль терять такую стойкую игрушку, – добавил он, жутко скалясь, словно маньяк.

Стрелки часов давно перевалили за полдень. Жирная свинья, наевшись до отвала и разогнав застоявшуюся кровь новой порцией чужих мучений, велела увести Виктора в камеру. Парня просто швырнули на холодный каменный пол, а следом за ним с хохотом Кулешова полетел кусок чёрствого хлеба.

Виктор коснулся разбитыми губами еды, понимая, что в следующий раз покормят его очень нескоро. А может случиться и так, что до этого момента его тело само начнёт кормить земляных тварей. Не бывать этому! Не бывать! Комиссар жадно впивался голодными зубами в кусок чёрствого хлеба с неистовым желанием жить, выжить и доказать наглой немецкой нечисти и их прихвостням, что русского человека не сломить ничем: ни войной, ни голодом, ни унижениями, ни пытками!

Мыслей было так много, и все они крутились вокруг разных, но очень дорогих людей. Чтоб не сойти с ума, Виктор старался не терять из памяти главного – того, ради чего и почему он здесь находился. Мысли путались от боли, но он пытался детально восстановить события, предшествовавшие его аресту.

От рубашки пришлось оторвать узкую длинную полоску – подобие бинта, чтобы перевязать нос. Он был, без сомнения, сломан, лёгкие отбиты, так что дышалось Виктору очень тяжело. Но его больше волновало другое. «Как же там Женя, Ваня Земнухов? – с тревогой спрашивал он сам себя. – Как остальные ребята, оставшиеся на свободе? Только бы до них не добрались! А он выдержит! Всё он выдержит, лишь бы спасти их!»

Виктор полудремал, когда Подтынный с диким хохотом ударил чем-то железным по прутьям тюремной решётки. Раздался ужасный лязг.

– Спишь? Вспоминай давай!

А Виктор помнил… Всё помнил. Он цеплялся за свои воспоминания как за спасительную соломинку, помогающую ему выжить в аду. Действительно, время в Чистилище останавливалось либо текло так медленно, что страдания растягивались на вечность.

Вот он в Краснодоне, собирает свой собственный подпольный отряд, который впоследствии становится частью целой организации. Тогда они думали, что им всё по плечу. Да, и это действительно было так, если б не одно предательство. Виктор не хотел о нём думать. Он всегда верил в лучшее в людях, любил их и был способен простить им почти всё, даже предательство. Но не поругание своей земли, не разорение Родины. Нечисти, что посмела ступить на неё, не могло быть прощения. Собственно, то были даже не люди, а, действительно, нечеловеческая напасть.

Пелена боли застилала память, поэтому Виктору было тяжело вспоминать некоторые детали. Но он отчётливо помнил, как вернулся из Куйбышева, где просидел трое суток в ожидании билета до Ташкента, чтобы ехать в эвакуацию, но потом всё-таки так и не поехал. Славин вспоминал грязный многолюдный вокзал, на котором творился хаос. Он сидел у путей и судорожно размышлял, что ему делать дальше. На фронт его не брали по юности лет, а на тот момент будущему юному комиссару «Молодой гвардии» исполнилось лишь семнадцать лет. И сидеть сложа руки в тылу Виктор не собирался. Брат отправил его в Ташкент для партийно-агитационной работы, но душа Славина рвалась из тыла в самое сердце оккупации, в сердце врага, чтобы иметь возможность хотя бы попытаться уничтожить его изнутри. План у него уже был. Не хватало решимости ослушаться приказа старшего брата, которого он безмерно любил и уважал. А Михаил любил его в ответ, поэтому и отослал как можно дальше в тыл.