У Виктора было достаточно времени, пока он ждал билеты, чтобы всё обдумать и принять единственное решение, за которое его бы потом не изъела собственная совесть.

В какой-то момент он просто резко встал со страшной ободранной скамьи, на которой сидел, сильнее закутался в пальто и подхватил свой тощий чемодан.

Виктор отправился к кассам, вернее, к одной из них, у которой толпилось довольно мало народу. И понятно почему: там продавали билеты на западное направление. Желающих ехать в сторону наступления немецко-фашистских захватчиков становилось всё меньше.

Виктор отстоял небольшую очередь и, когда, наконец, оказался у маленького квадратного окошка, чётко и ясно произнёс: «Добрый день! Один билет до Ворошиловграда, пожалуйста!»

Тогда ему ещё было невдомёк, что этот билет станет не просто билетом до Ворошиловграда. Он станет билетом в его героическое бессмертие. Но, конечно, ни о чём таком Виктор даже не помышлял, оставаясь скромным, кротким юношей. Он не желал ничего для себя. Он желал лишь сокрушить ненавистного врага, ступившего на его землю. Безвозмездно. Пусть даже его забудут. Пусть. Только бы помочь скинуть жуткое ярмо со своего народа.

***

Незаметно наступил вечер. Свет из крохотного окна под самым потолком растворился в сгущающихся сумерках, а это значило лишь одно для Виктора: что Соликовский не упустит случая привести его к себе на «ужин» и звуки хлыста, вспарывающего беззащитную кожу, станут острой приправой к его баланде.

Так и произошло. Вечером Соликовский делегировал свои обязанности Подтынному. Виктора подвесили за руки к потолку, на котором имелась специальная железная перекладина с крюком, служившая специально для этих целей. С него содрали ошмётки рубахи, а также сняли брюки, чтобы они не смягчали удары хлыстом. Подтынный с воодушевлением принялся за дело.

– Имена! Мразь! Имена! – подал голос из-за стола главный полицай, уплетая варёную картошку со шкварками.

Подтынный не заморачивался с выбором плети, а взял первую попавшуюся. К несчастью Виктора, она оказалась ничем не легче двух предыдущих. Теперь удары приходились не только на спину, но и ноги, грудь, лицо… Виктор инстинктивно пытался увернуться, но от плети невозможно было спрятать ни одной части своего тела. Теперь Славин мог воочию видеть, что с ним происходит после каждого нанесённого удара этим дьявольским орудием. Грудь, вся в синяках, теперь начала покрываться ещё и кровоподтёками. Гвозди красных гвоздик, расцветающие на его коже, некогда светлой и гладкой, сопровождались страшной болью, однако Виктор всё ещё молчал.

Подтынный обходил его со всех сторон, чтобы ни одна часть тела не осталась нетронутой хлыстом, однако сила его удара была слабее, чем у Соликовского. Он страшно матерился, оскорблял Виктора и грозился отомстить за партизанство его родным.

Славин мужественно терпел мучения и оскорбления, стараясь абстрагироваться от жуткой обстановки.

Руки затекли, и он их не чувствовал. Всё тело словно стало пушинкой. Разъярённый полицай, так и не добившийся от него ни звука, с психом отбросил плеть.

– Он не заговорит! Это бесполезно! – осмелился заявить своему начальнику Подтынный.

– Что? А ну работай, бездельник, а то окажешься на его месте! – с раздражением взревел Соликовский.

И мучения Виктора продолжились.

Теперь Подтынный придумал подвесить его за ноги к потолку. И в таком положении, вниз головой, Славину предстояло провести неизвестно сколько времени. Его руки свисали безвольными плетями вдоль головы, едва касаясь пола. От долгого висения вниз головой вены на шее Виктора вздулись, а глаза, казалось, налились кровью, голову простреливала боль.

Подтынный избивал его и при этом ещё рычал, словно безмозглый пёс. А вскоре, выбившись из сил, он ударил несчастного пленника сапогом по почкам и свалился на ободранный стул, весь взмокший.

– Пусть эта туша повесит до полуночи. Может, будет толк, – приказал Соликовский.

И потекли длинные мучительные часы нового страдания. Славин пытался не терять сознания, хотя к чему? Кровавый дурман склонял его закрыть веки и погрузиться в тяжёлую ночь без сновидений, полную неизвестности, кошмаров и тревог. Виктор клялся, что не выдаст никого из своих ребят, каким бы зверским пытками его не подвергли. А они? Те, кто оказались вместе с ним в застенках? На них он мог рассчитывать? В них мог быть уверен до конца? Мог. Ведь сам же их привёл в «Молодую гвардию», а значит, знал, какие они на самом деле, и отвечал за них головой.

– Имена! Мразь! Имена! – разрывался Соликовский, подкрепляя свою лютую злобу лошадиными дозами алкоголя.

Виктор висел вниз головой и пытался не терять нить своих размышлений и воспоминаний, помогающих ему справиться с адской болью, а жирная свинья за столом постоянно возвращала его в эту жуткую реальность своими отвратительными возгласами.

– Позови Кулешова, пёс! – обратился он уже к Подтынному. – Где этого сукиного сына носит?!

Полицай бросил истязать Виктора и отправился выполнять новое поручение, оставив пленника висеть на крюке.

«Начало. Нужно мысленно вернуться к началу», – подумал Виктор, но главный полицай не дал ему такой возможности.

Он решил размять кости. Встал, вышел из-за стола, на ходу подтягивая растянувшиеся штаны, и с угрожающим пьяным хихиканьем приблизился к Славину.

– Не хочешь вспоминать? Ну тогда у меня есть идея получше.

И тут же первый удар кулака обрушился на комиссара. Извращенец с пропитыми мозгами решил использовать его тело как боксёрскую грушу. Удары сыпались будто отовсюду и попадали куда угодно: в лицо, в живот, рёбра, пах.

Но хорошо хоть, длилось это недолго. Пьяный дурман всё-таки свалил Соликовского с ног, и он заснул на кушетке, теряя слюни и сопли.

Виктор ещё продолжал висеть вниз головой, когда в кабинет зашли Кулешов с Подтынным. Увидев своего шефа в алкогольной отключке, они не стали его будить, наконец, сняли Славина с крюка и потащили его, находящегося без сознания, в холодную камеру. Так закончился его первый день в Аду.

***

Ночью Виктор проснулся от невыносимой боли, пронзившей его тело. Он не помнил, как его снимали с крюка в кабинете Соликовского, а значит, он всё-таки потерял сознание. Он попытался перевернуться на другой бок, но тело отказывалось повиноваться. Виктор почувствовал, что у него были сломаны если не все, то половина рёбер. Дышалось очень трудно. Его снова мучила тошнота и рвота. Была бы ещё бессонница, если б тело полностью не обессилело.

Виктора спасала память. Она одна была способна помочь ему выжить в кромешном аду, не потерять себя и исполнить свой долг партизана и коммуниста до конца.

Начало. Нужно вернуться к началу.

Ворошиловград встретил Виктора унынием и предчувствием неизбежной беды. Он помнил, как тогда, сходя с поезда и ступая на перрон, он понял, что, скорее всего, донбасская земля станет его последним пристанищем и ему больше не суждено никогда посетить Ясенки – его родное село, в котором прошло такое далёкое, такое счастливое, волшебное детство. Почему Виктор так думал? Он не мог объяснить.

Его первым командиром стал Яковенко. Виктор вступил в его партизанский отряд без раздумий и с головой ушёл в подпольную работу. Славин хорошо помнил своё первое боевое задание – подрыв моста с целью диверсии, чтобы задержать поставку вражеского вооружения на Сталинградский фронт. Будущий комиссар «Молодой гвардии» никогда не жалел себя. Да, и ему было абсолютно наплевать, останется ли он в живых, или нет. Казалось, инстинкт самосохранения отсутствовал в нём с рождения.

Ему до боли в висках врезалось воспоминание о том мутном хмуром рассвете, когда он, в составе небольшого отряда из пяти человек, отправился подрывать мост. В топком месте, заросшем камышами, было крайне трудно передвигаться. Ноги увязали в иле и тине. Зато камыш надёжно скрывал партизан от взгляда врагов и их прихвостней. Едва светало, когда Виктор со своими боевыми товарищами добрался до опор моста и начал быстро закладывать взрывчатку.