Но Виктор подняться уже не мог, пусть бы избивали его до смерти.

Зазвенели ключи, а ужасный кнут со свистом рассёк сырой воздух.

– Не можешь встать – тогда ползи! – рявкнул Кулешов.

Комиссар не сдвинулся с места.

– Ползи, я сказал! – разъярился Кулешов, и тут же тяжёлая резиновая плеть с металлическим наконечником ударила Славина по лицу. Но он уже ничего не почувствовал. Боль отдалась эхом на дне сознания, уже ничего особо не меняя.

– А ну отставить! Кулешов! Мать твою! Ты его убьёшь, а мне отвечать?! – неожиданно «заступился» подошедший Соликовский. Не из жалости, а лишь потому, что ему была дорога собственная шкура. – Иди кошмарь остальных! Четыре камеры от партизан ломятся!

– Он не шевелится!

– Тогда тащи его! Что стоишь? Ай, ладно, давай вместе!

От жирной свиньи было мало толку, она только путалась под ногами. Кулешов сам дотащил комиссара до пыточной, и, словно мешок, бросил у ног Ренатуса, а сам пошёл истязать остальных. Он просто заходил в любую камеру и начинал сечь резиново-металлической плетью кого попало: парней, девушек без разбору. Бил и по лицу, и по спине, голове, ногам. Обессиленные от голода и пыток, они не могли ни отбиться от него, ни увернуться от ударов жуткого кнута.

Ваня Земнухов, весь окровавленный и избитый, слышал душераздирающие крики комиссара, когда ему ломали второе колено. По лицу Ивана против воли текли слёзы, и обжигающий чёрный кнут уже казался не столь жестокой платой за молчание.

– Я вам, суки, я вам покажу! – орал Кулешов, распалённый злобой, размахивая кнутом.

И когда кто-то из парней кинулся на него, желая сбить его с ног, он со всего размаху ударил несчастного ногой по голове. Пленник потерял сознание.

– Ух, суки! Благодарите своего комиссара за то, что вы здесь! Это он вас сдал! – нагло клеветал Кулешов.

– Это неправда! Неправда! Хватит врать! – раздался девичий голос из глубины камеры.

– А ну молчать! Я вас…

И из камеры снова донеслись крики и шелестящие звуки ударов.

Их борьба ещё продолжалась… Любое поражение не фатально… Важно лишь мужество продолжить…

***

Около двенадцати часов ночи Виктор пришёл в себя в своей камере. Он больше не мог пошевелить ногами, а покалеченные руки горели огнём. Он лежал на полу не двигаясь, и ему было уже всё равно, сойдёт ли он с ума, или останется в трезвом рассудке. Он больше не надеялся на свою память, которая не раз спасала его от помешательства, но она внезапно заговорила сама, подсовывая ему навязчивые картины из прошлого.

Он видел ярко полыхающую степь под тёмным осенним небом. Но этот пожар не был бедствием.

Одной тёплой сухой октябрьской ночью группа молодогвардейцев под руководством Ульяны Громовой ушла в степь возле села Шевырёвка и подожгла скирды немолоченого хлеба, подготовленные для отправки на склады немецкой армии, а также для вывоза в Германию. Благодаря блестяще проведённой операции этот ценный ресурс не достался врагу, а русские люди выжили б как-то без него. Пусть и сами впроголодь, но главное, замучить и заморить голодом врага, осмелившегося топтать родную землю.

Поджигатели так и не были найдены, и после этой акции у взбешённых оккупантов не осталось сомнений, что в городе действует профессиональная серьёзная подпольная организация, которую нужно остановить немедленно.

Виктор скрывался умело и фантастически проворачивал антифашистские диверсии прямо под носом у немцев.

Ещё будучи комсоргом школы, Славин организовал струнный оркестр, где был дирижёром. Во время оккупации ему пришлось вспомнить подзабытые навыки, потому как Евгений Мошков, назначенный директором клуба им. Горького, выдвинул идею, что неплохо бы было снова собрать оркестр и под предлогом репетиций иметь возможность собираться всем подпольем в клубе, и обсуждать свои дела. Так партизаны отвели бы от себя подозрения. Его идея была единогласно принята. И Виктору пришлось, преодолевая себя, играть оккупантам, улыбаться им, кланяться, приветствовать их только ради того, чтоб иметь возможность всадить нож им в спину поглубже и при этом остаться незамеченным. Не такая уж и высокая цена. Но долго кривить душой он не смог, да ему и не пришлось. По неосторожности члены клуба всё-таки попались. Прокололись на элементарном. Но их нельзя было винить. Основу организации составляли необстрелянные птенцы, неопытные 16-18-летние дети, которых война заставила повзрослеть слишком быстро. В помещении для репетиций обнаружили обёртки от конфет из разграбленной немецкой машины. И сразу же подозрение пало на оркестрантов. Так был арестован руководитель оркестра, администратор клуба – Иван Земнухов и его директор – Евгений Мошков. А потом ещё появился Почепцов со своим списком… И начались тотальные аресты. Но было ещё кое-что… То, о чём Виктор отказывался вспоминать. То, что жгло его душу не слабее калёного железа, то, что было хуже самой изощрённой пытки, то, чего он понять не мог, сколько бы усилий ни прилагал. От этого воспоминания его ограждала собственная память, потому как он, как бы ни старался, не мог вспомнить событий, которые произошли перед самым его арестом. Дело, конечно, было вовсе не в обёртках от конфет. Это слишком мелочно, а немцы всегда играли по-крупному. Дело было в нём самом. Всегда.

Шестого января у Эрнста-Эмиля Ренатуса окончательно сдали нервы. От горя он надрался в хлам, а затем, долго оскорбляя и строя своих подчинённых, велел притащить в пыточную комиссара Славина и «вытрясти из него душу».

«Проклятые русские морозы! – всё бормотал подполковник. – Я больше не могу здесь находиться! Они лишают меня возможности нормально работать! И ещё партизаны… Их здесь – как собак нерезаных. Даст бог, я их всех прикончу!»

Использование костолома больше не приносило ему удовольствия. Изощрённые пытки стали обыденностью. Его больше ничего не цепляло остротой ощущений. Он не жаждал хлеба и зрелищ. Реальным был выговор от генерала Деринга, который он мог снова получить, не добившись от Славина показаний.

Уже почти неделю несломленный комиссар томился в застенках гестапо, а толку было – ноль. На него ничего не действовало, хоть жги его живьём. Ренатус был взбешён этим обстоятельством. Он тщетно пытался понять, где ошибся, не понимая главного: что он пришёл на чужую землю и пришёл как захватчик, а не освободитель, которым он себя возомнил, опьянённый геббельсовской пропагандой. В этом и была вся загвоздка. Но Ренатус, в силу ограниченности своих мыслей, как и большинство его коллег, никак не мог этого уяснить и списывал свои неудачи на тупость местного населения.

На правой руке Виктора, и так покалеченной, Ренатус приказал использовать костолом. Шипы пробили локоть за один поворот винта, принося комиссару невыносимую боль. Потоки крови, казалось, уже заливали и кабинет Соликовского, в котором расположился подполковник, и пыточную, и коридор, и камеру. Их никто не смывал. Кровь разлагалась, отчего запах в помещениях жандармерии стоял отвратительный. Но оберштурмбанфюррера, как бывшего фронтовика и по совместительству палача, ничего не смущало. Он не затыкал уши от душераздирающих криков, не приказал даже прибраться в кабинете после того, как поскользнулся на крови вчерашних детей и чуть не грохнулся на пол.

«Интересно, если б ситуация была зеркальной, смогли бы русские такое сотворить в каком-нибудь маленьком немецком городке?» – думал Виктор в момент, когда адское приспособление безжалостно ломало его кости. Сустав не выдержал, и послышался треск, сопровождаемый морем крови.

«Нет… Мы ведь люди и людьми остаёмся всегда, даже на войне, в какие бы нечеловеческие условия нас не поставила судьба, а они – нет…»

– Где ваш брат Михаил?

Одни и те же вопросы по кругу могли взбесить кого угодно, даже Виктора с его безграничным терпением и ангельской душой.