Забрав оружие и боеприпасы, ребята откатили машину и столкнули её вместе с трупами в небольшой ставок неподалёку. К счастью, он оказался довольно глубоким, и автомобиль полностью ушёл на дно. Когда крышу его скрыла буро-синяя гладь воды, все вздохнули с облегчением. Теперь предстояло незамеченными добраться до схрона в лесу и спрятать оружие…

Это всё будто было не с ним. Вовсе не с ним, а с каким-то другим Виктором Славиным, которого он похоронил глубоко внутри. А прошло всего четыре дня в аду. Виктор смотрел на свои покалеченные руки, которые, даже если б он выбрался, никогда бы уже не смогли взять оружие, а значит, продолжить борьбу. Тогда зачем ему было цепляться за эту никчёмную жизнь, если он больше не мог приносить пользы? Эти мысли… Они брались не просто так. Они брались не от увечий и побоев. Так действовал враг. Виктора морально ломали. И почти сломали. Нетронутой осталась лишь последняя стена, последняя истина – «молчание». Она бы не рухнула ни при каких обстоятельствах.

Если кто-то считал, что нацисты были наследниками крестоносцев, которые совершили грандиозный крестовый поход против большевизма, то они сильно ошибались. Если эти омерзительные монстры и были чьими-то наследниками, то как раз средневековых инквизиторов и палачей, ненавидевших всё живое. А наследниками крестоносцев как раз таки были советские воины, защищавшие свою веру – веру в светлые коммунистические идеалы, веру в Родину, веру в Человека и Человечность.

Как можно было считать иначе, если «цивилизованные» немцы двадцатого столетия не погнушались ничем: даже использованием средневековых методов пыток на своих допросах.

Поездка в Ворошиловград принесла свои плоды. Ренатус получил взбучку от генерала и решил «пуститься во все тяжкие». С помощью знакомых он раздобыл костолом, называемый ещё коленодробилкой, и с гордостью повёз его в Краснодон, полностью уверенный в том, что теперь уж точно развяжет Славину язык.

Ему так не терпелось опробовать «обновку», что он заставлял водителя гнать машину на полной скорости, хотя всегда ездил с осторожностью. Они домчали до Краснодона за тридцать минут, успев до темноты, и, естественно, монстр, сидящий в Ренатусе и жаждущий чужой крови, не стал откладывать экзекуцию на потом. От осуществления новой пытки его не остановил даже поход в кабаре, куда он был приглашён на день рождения майора Зонса. Ренатус решил благополучно его пропустить. Вечер и так обещал быть «весёлым».

Виктор думал, что на следующий день его будут пытать с утра до ночи, но ни утром, ни в обед его никто так и не тронул, и, лишь когда за окном начало смеркаться, он услышал звон ключей в замочной скважине.

Захаров и Мельников молча, без своих обычных едких замечаний, схватили его под руки и потащили в кабинет к палачам.

Подручные Ренатуса уже всё подготовили, распаковали новое приобретение и установили в пыточной, и теперь, словно сытые псы, ухмылялись, предвкушая зрелища.

На двух мощных металлических штырях с резьбами крепились две перекладины с длинными железными шипами с внутренней стороны. Винты, расположенные на штырях, регулировались. Таким образом, когда их закручивали слишком сильно, шипы впивались в мясо, мгновенно пробивая мягкие ткани, кости и суставы. Коленодробилку можно было использовать не в полную мощность, а лишь до появления ран в мышцах и трещин в костях. Ренатус, распалённый жаждой крови и безнаказанностью, решил задействовать весь потенциал адского орудия не столько для того, чтоб выбить показания из комиссара, сколько ради своего извращённого удовольствия.

Виктора усадили на привинченный к полу стул, привязали к нему, а левую ногу вставили в костолом между рядами металлических шипов.

– Где ваш брат Михаил?

Славин молчал, безразлично глядя на свою ногу, будто в тот момент она принадлежала не ему.

Поворот винта. Кончики шипов лишь вспороли кожу. Липкая алая кровь закапала на пол. Комиссар даже не вздрогнул, спокойно принимая всё, что ему предстоит.

– Кто из членов Ворошиловградского подполья остался в городе?

Молчание. Поворот винта. Шипы вошли глубоко в мясо. Виктор дёрнулся в путах.

– Больно? Больно, сука? Теперь ты нам всё расскажешь! – не удержавшись, взвизгнул Подтынный. Веннер шикнул на него.

– Хорошо. О Ворошиловграде ты говорить не хочешь. Поговорим о Краснодоне. Имена членов Краснодонского подполья! Быстро! Кто ещё у вас остался?! Говори!

– Пошёл к чёрту! – отозвался Славин, и в ту же секунду шипы вошли ещё глубже. Раздался треск. Это затрещали кости Виктора. Он не сдержался, закричал и не узнал своего голоса. Палачи почувствовали удовлетворение. Комиссар пообещал себе, что, как бы ему ни было больно, впредь он не доставит им такого удовольствия.

Боль была страшной, жуткой, разрывающей в клочья не только тело, но и душу. Виктору казалось, что он больше никогда не сможет ходить, ведь безжалостные шипы пробили колено насквозь. Он дёргался в верёвках, туго опутывающих его тело, уже не отдавая отчёта в своих действиях, но его дух был твёрд: молчать до конца.

Костолом можно было использовать не только для коленных суставов, но и для голеностопных, плечевых и локтевых – словом, способы применения этого страшного орудия ограничивались лишь фантазией палачей, а уж у Ренатуса и его подручных она была безгранична.

В глубине души Виктор надеялся истечь кровью прежде, чем наступит рассвет, но его тело оказалось сильнее и против его воли изо всех сил боролось за жизнь.

По приказу подполковника, Мельников туго перевязал покалеченную ногу Виктора грязной тряпкой, и затем пленника бросили в камеру.

– Я с тобой ещё не закончил, – напомнил Ренатус и взглянул на коленодробилку, когда комиссара вытаскивали в коридор. Его тело оставляло кровавые разводы на грязном полу, который не мылся неделями.

Терпеть боль круглыми сутками, без продыху, без перерыва, и наяву, и во сне было невыносимо. Виктору уже не помогали воспоминания, да они будто растворились в истерзанном страданиями разуме.

Красная пелена застилала глаза. Ему чудились развевающиеся красные флаги, которые, рискуя своей жизнью, водрузили на самые высокие здания в городе молодогвардейцы. К седьмому ноября группа Серёжи Тюленина получила приказ из штаба водрузить флаг на здание школы №4 им. Ворошилова. И ребята блестяще справились со своей задачей.

В ночь накануне праздника Сергей взобрался по тонкой скрипучей лестнице на крышу школы. Его сопровождали Радий Юркин и Стёпа Сафонов со взрывчаткой. Его лучший друг – Лёня Дадышев встал у слухового окна, чтобы следить за улицей.

За считаные минуты полотно флага было прикреплено к трубе, а следом установлена взрывчатка с табличкой «заминировано».

Утром взбесившиеся полицаи бросились на чердак, но ничего не смогли сделать, ибо рисковали подорваться на минах. Им пришлось ждать немецких сапёров, а всё это время советское знамя гордо реяло в воздухе, даря людям надежду.

Также Уле Громовой и Анатолию Попову удалось укрепить флаг на копре шахты №1 бис, а группе Коли Сумского – на копре шахты №12.

Успешно проведённая диверсия привела немцев в бессильное бешенство, однако и в тот раз подпольщикам удалось уйти незамеченными.

Флаги, листовки, подрывы немецких машин давали людям надежду, давали понять, что они не одни, что есть сопротивление в сердце врага, а значит, ещё ничего не кончено и борьба продолжается. Любая победа не окончательна, любое поражение не фатально, важно лишь мужество продолжить. И они продолжали несмотря ни на что. Отважные парни и девушки, которым претила сама мысль о том, чтобы кто-то чужой хозяйничал на их земле, не то что служить им, как это с радостью делали продажные псы-полицаи.

Резиново-железный кнут ударил по прутьям решётки. За ней стоял Кулешов и, по-маньячьи скалясь, окликал комиссара.

– Эй, не спать, выродок! Тебя ожидает господин оберштурмбанфюррер! Встать!