Ренатус тяжело вздохнул.
– Итак. Последний шанс. Где ваш брат?
Виктор ничего не ответил, и тогда Отто Шен на пару с Подтынным приложили левую руку Славина к столу и одним точным ударом раскалённого топора отсекли четыре пальца. А почему именно раскалённым? Чтобы сразу прижечь рану и остановить кровотечение.
Славин потерял сознание от болевого шока. Он даже не понял, в какой момент его плоть отделилась от тела, а от созерцания валяющихся на полу его собственных окровавленных пальцев его замутило. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты готова была вот-вот вырваться наружу.
– Где ваш брат, Славин? – повторял Ренатус.
– Иди к дьяволу! – еле шевелил губами истерзанный комиссар.
Подполковник с психу опрокинул стул.
– Рубите руку! – заорал он. – Хотя нет, подождите. Руку мы оставим на «ужин». Пусть подумает над своим поведением.
Виктора вернули в камеру. Теперь даже его дух уже не хотел жить и не верил ни во что. Потерял надежду. Но не потерял любовь. Любовь к родным, к друзьям, оставшимся на свободе, любовь к людям и любимой Родине.
Пусть делают с ним что хотят. Пусть отрубят руки и ноги, лишат зрения, осязания и слуха – он ни за что не сдастся.
Ему приснился Михаил и покойный Яковенко. Они что-то говорили, но Виктор не мог понять их слов. А потом он увидел своё отражение в зеркале, только глаза у него почему-то были мутными-мутными, а радужек и зрачков не было видно вовсе.
Впервые за долгое время Виктор проснулся сам, никто его не будил, и сразу же стена боли обрушилась на его худенькое измождённое тело. Покалеченные руки горели огнём. Он вспомнил обещание Ренатуса оставить его левую руку на «ужин», и жуткий холод прошёлся по его телу от этого античеловечного дикого обещания, сметающего на своём пути все остатки разума, всё, что даёт обществу звание цивилизованного, ведь они, «продвинутые» немцы XX-го века, представители нации, породившей множество гениальных поэтов, писателей, композиторов, философов, в тот момент вели себя хуже дикарей в джунглях.
Виктор уже не боялся этого особенного «ужина». На улице стемнело, а за ним всё не приходили. От сумасшедшей боли он не мог думать, и его прошлая жизнь до заточения теперь казалась далёкой-далёкой, прожитой будто не им. Словно не было Ворошиловградского подполья и «Молодой гвардии», не было их дерзких вылазок и покушений на врага, не было успеха, не было друзей, любви – не было ничего…
Ключи в замочной скважине противно заскрежетали, и в отсыревшую грязную камеру зашли Подтынный и Мельников.
– Сегодня тебе повезло, комиссар, – сказал полицай, – Ренатуса вызвали в Ворошиловград к генералу, а значит… Значит, ты – в нашем полном распоряжении! – и дико захохотал.
Виктора повели на допрос.
В кабинете, за столом, уплетая картошку с варениками и запивая их мутно-зелёным самогоном, сидел Соликовский. Двери пыточной были открыты, и оттуда валил жар.
Взгляд жирной свиньи устремился на культи пленника, замотанные самодельными бинтами из рубашки.
– Хорошо они с тобой поработали! – одобрительно сказал Соликовский. – Ну а мы поработаем ещё лучше! Да, мои верные псы!? Как учил оберштурмбанфюррер… По лицу его! По лицу! За работу, орлы! – весело взревел он в алкогольном угаре.
Подтынный и Мельников, такие же пьяные, схватили Виктора и начали избивать, стараясь, чтобы плети проходились по лицу.
Кровь брызгала во все стороны, алые капли заляпали даже лицо Соликовского, и он с раздражением утирался куском грязной салфетки.
– Поаккуратнее тут! – прикрикнул он на подчинённых, а они разошлись не на шутку.
Жуткие резиново-металлические плети безжалостно стирали все человеческие черты, даже не просто убивали красоту, а убивали всякое напоминание о нормальном людском лике, превращая пленника в «монстра». У Виктора были сломаны скулы, челюсти, нос, темя. Глаза он уже не мог открыть, потому как заплывшие опухшие веки не открывались. А чудовища всё били и били его, и, когда он уже перестал подавать признаки жизни, их звериная ярость иссякла.
– Идиоты! – вдруг спохватился Соликовский. – Тупое отродье! Вы что, меры не знаете? Убьёте его – все перед Ренатусом отвечать будем! На виселицу захотели?
Он вылил на Виктора ведро ледяной воды, и парень еле-еле зашевелился.
– Тащите его в камеру! И отдайте ему передачку, которую его мамаша принесла!
Насквозь продрогший и израненный, Виктор неподвижно лежал на холодном полу, когда Подтынный снова с ненавистью открыл решётку и что-то бросил ему, словно собаке.
– На вот, тебе мамаша передала!
Мама… Мама… Это далёкое слово кольнуло осознанием, что он не один, что его ещё помнят, любят и ждут где-то… По-видимому, теперь уже напрасно. Виктор вспомнил улыбчивые лица родителей, крепкие объятия старшего брата Миши, и на сердце его будто растёкся расплавленный свинец. Он почти на ощупь коснулся вещей, что кинул на пол Подтынный. Это были чистые штаны и рубашка, а ещё свежий хлеб, завернутый в ткань, и маленькая баночка с цинковой мазью. Он её просил пару дней назад, а теперь уже вряд ли б она справилась с такими страшными увечьями, что нанесли ему палачи.
Комиссара держали отдельно от остальных, чтобы беспрепятственно клеветать на него арестованным подпольщикам с целью их деморализации. Но никто из них даже не думал верить в эту чудовищную ложь, выдуманную полицией.
Вид Славина произвёл глубокое впечатление на Ваню Земнухова. Сначала, вернувшись с того допроса, он долго молчал, а затем его как прорвало. Он рассказывал всем, кто находился вместе с ним в камере, что сделали с Виктором нацистские палачи. Девушки не могли сдержать слёз. Парни сжимали кулаки с неистовым желанием отомстить за своего комиссара, да только их самих тоже жестоко избивали, ломали им руки и ноги и требовали ответов на вопросы, на которые нельзя было отвечать.
За тьмой всегда наступает рассвет, за болью – радость, за горем – счастье. Но это в нормальном мире, а не в том перевёрнутом, который принесли нацистские извращенцы на чужую землю. То, что они творили, не подлежало прощению, у их преступлений не было и не будет никогда срока давности. Заразу нужно выкорчёвывать под ноль, чтобы её губительная поросль никогда не возродила ужас, что та когда-то посеяла.
***
Облака плыли так низко, что казалось, будто до них можно дотронуться рукой. Голая степная местность, промытая ноябрьскими дождями, не предполагала места для укрытия. Бесконечные луга и поля обрамляли тонкие перелески для защиты пахотной земли от выдувания. И прятаться в них было не очень удобно.
В тот день казалось, будто облака плыли в метрах двадцати от верхушек деревьев, белых акций, источающих дивный аромат весной, а теперь, в хмурую пьяную осень, словно омертвевших.
Виктор в десятый раз проверил сохранность взрывчатки. Он нервничал, хоть внешне и оставался спокойным. Операция не должна была сорваться: Туркенич всё просчитал, а на его боевую хватку комиссар ни разу не жаловался.
Закладывая взрывчатку на дороге возле железнодорожного моста, партизаны рассчитывали подорвать немецкую машину, а у убитых забрать оружие и боеприпасы. Полдня они провели в засаде, а когда вдалеке показался объект, все одновременно и обрадовались, и напряглись перед осуществлением сложного дела.
Жаль, то не был автомобиль Ренатуса – их будущего палача, хотя, даже если б он погиб, на его место прислали бы нового монстра.
Машина блеснула крылом в свете пробившегося на миг солнца, и это будто был знак свыше. Она как раз приблизилась к месту, где Виктор с ребятами заложил взрывчатку. Внезапно, даже раньше, чем планировали, раздался оглушительный взрыв. Место заволокло пылью и дымом. Когда Славин поднял голову, то увидел из своего укрытия, что в развороченном автомобиле кто-то шевелится. Он хотел встать и немедля отправиться туда, но Туркенич подал знак оставаться на местах, а сам осторожно пополз к автомобилю. Трое немцев были мертвы, а четвёртый, с развороченным боком, из которого вываливались окровавленные внутренности, мучился на земле. Иван добил его точным выстрелом в висок, хотя со спокойной совестью мог бы ничего не делать, и пусть бы эта чужеродная падаль агонизировала дальше. Но… Такими уж были благородные офицеры русской советской армии, да и вообще, все русские люди. Не могли спокойно смотреть на чужие страдания, даже на страдания своих врагов.
