Полыхало тогда в небе, словно во время артобстрела. Разработал операцию и распределил обязанности Иван Туркенич – боевой командир «Молодой гвардии», офицер-красноармеец, бежавший из немецкого плена, в который он попал под Сталинградом. Иван тоже, как и Виктор, не был коренным краснодонцем. Он переехал из Воронежской области на рудник Сорокино, ставший впоследствии городом Краснодоном, вместе с родителями в восьмилетнем возрасте. Когда началась война, Ване шёл двадцать второй год и он уже был кадровым офицером, а для повышения квалификации его направили на курсы боевых командиров, а затем сразу на фронт. Под Сталинградом, во время тяжелейших боёв, он получил ранение, и, когда был дан приказ выходить из окружения, он пошёл один. Из-за кровопотери и голода его организм совсем обессилел. Иван потерял сознание, а очнулся уже в немецком плену. Но пробыл он в нём только шесть дней. Когда военнопленных перегоняли на новое место, ему удалось сбежать. Еле-еле он дошёл до Краснодона и остановился у родных, чтобы поправиться и окрепнуть, а затем он планировал перейти линию фронта. Но и в это время он не собирался сидеть сложа руки и вышел на след подпольной организации. Общие знакомые свели его с Виктором, и Иван сразу же был принят в «Молодую гвардию». Друзьями они с Туркеничем так и не стали, и теперь Славин об этом очень жалел, виня себя за упущенное время. Но они делали общее дело и сражались плечом к плечу за будущее их общей Родины. Разве не это скрепляло их сильнее крови и дружеских уз? Однако то, что произошло накануне ареста Славина, заставляло задуматься, доверяли ли они друг другу когда-нибудь на самом деле. Комиссар не хотел об этом думать, но бессонная ночь, полная боли и тревог, к сожалению, подсовывала лишь негативные воспоминания. Она была длинной, как никогда.

Тощая рука в кожаной перчатке с силой надавила на ручку двери, и худое, словно у Кощея, тело выскользнуло из машины.

Приехал хозяин в сопровождении двух адъютантов. Псы, виляя хвостом, побежали его встречать. Больше всех усердствовал Соликовский. Если б он ещё знал немецкий, отбиться от его льстивых восхвалений было бы совершенно невозможно.

– Приведите Славина! – тут же с порога отдал приказ Ренатус и отправился сразу в пыточную.

Его голый череп блестел в свете пылающего в печи огня, а старое морщинистое лицо было похоже на маску демона. Он, весь затянутый в кожу, казалось, даже не чувствовал жара раскалённых углей, а только расстегнул одну-единственную пуговицу на сером плаще и медленно закурил.

Когда привели Виктора, злыдень с интересом взглянул на него прищуренным взглядом цепких глаз.

– Так вот ты какой… Комиссар, – произнёс он на чистом русском языке.

– Я не комиссар, – отозвался Славин, хотя дал себе слово не разговаривать с фашистским отродьем.

Ладно, полицаи, «свои» в какой-то степени, но эти чужаки, пробудившие в них монстров, не заслуживали ответов.

Ренатус плотоядно усмехнулся, давясь сигаретным дымом.

– Краснодонское подполье меня больше не интересует. Мы всё равно вас всех достанем. Список у нас на руках. Где твой брат Михаил? Где члены его отряда? Кто из членов подпольного обкома остался в Ворошиловграде?

Виктор молчал, с ненавистью глядя на оккупанта.

– Знаешь, за что меня любят мои подчинённые и моё начальство? – похвалился подполковник, не сводя своего хищного взгляда с пленника. – За моё терпение. Я жутко терпелив. Я добьюсь от тебя всего, что мне надо.

В пыточной стало слишком много народу, слишком много испытующих на одного Виктора. Соликовский велел Мельникову, Захарову и Подтынному выйти из помещения. Снаружи охраняли вход двое отморозков-адъютантов подполковника. Один из них отвесил шуточную оплеуху полицаям. Шавки побежали врассыпную и растворились где-то в сырых коридорах отделения жандармерии. Долго её стены не сотрясали крики. Стояла мёртвая тишина. С монотонной холодной расчётливостью, лишённый эмоций, подполковник Ренатус чётко и методично вёл допрос. Вернее, он будто разговаривал сам с собой, потому как Славин на все вопросы отвечал молчанием.

Допрос длился пять часов. Ренатус психологически давил на арестанта, надеясь выбить из него показания. Расспрашивал о семье, друзьях, соседях и так как Виктор молчал, сам же и отвечал на эти вопросы, делая предположения, пытаясь таким образом разговорить комиссара.

Но ничего не помогало. Неужели «наивный» Ренатус думал, что он просто "поговорит" и несгибаемый комиссар краснодонского подполья раскроет все карты? Нет, вероятно, он испытывал моральное наслаждение от таких беспыточных допросов, часами держа жертву в психологическом напряжении. Но время его терпения подходило к концу, как бы он им не хвалился.

К концу пятого часа допросов нацистский палач выкурил двадцатую сигарету и велел Соликовскому «решить проблему».

Они вдвоём с Кулешовым подвесили Виктора на крюк и начали бить плетями. Двойная доза ударов воспринималась намного больнее, хотя, бывает, боль достигает такого предела, когда увеличивать её бесполезно: дальше тело просто не воспринимает возрастающую интенсивность болевых ощущений. И это был как раз тот случай. Подполковнику что-то не нравилось. Он без энтузиазма смотрел на избиение комиссара, не веря в успех своего дела. Когда ему это надоело, он встал и вышел из-за стола.

– Разве так «решают проблему», жирная свинья?! – выругался Ренатус по-немецки и, подойдя к полицаю, порывисто выхватил у него кожаный кнут.

Кулешов тоже попятился, не зная, что ему делать.

– Вот так надо!

И тут же удар адской плети опустился на лицо Виктора.

– По лицу! По лицу его! – закричал фашист, и даже не звериная, а какая-то инопланетная ярость исказила его черты, и он, в самом деле, походил уже на демона, а не на живого человека.

Плеть с вшитой в неё тонкой железной проволокой рассекала плоть, словно масло, разбивая губы, нос, веки, испестрив кровавой сеткой щёки и порвав мочки ушей. Виктор изо всех сил зажмуривался, но глазам всё равно было больно. После побоев он уже с трудом мог открыть их. Его шея оказалась вся испещрена глубокими порезами, из которых хлестала кровь. Комиссар не проронил ни звука. Он молчал, когда его спрашивали о ворошиловградском подполье, молчал, когда убивали его красоту, молчал о себе самом и тех, кто был ему дорог… Палачи могли пытать его сколько и как угодно, они бы всё равно ничего не добились и не уничтожили б красоты его непокорённого духа.

К концу допроса Виктор оказался избит весь: от темени до кончиков пальцев ног. Ни один сантиметр его тела не обошла стороной плеть во власти жестокого маньяка-чужака. И Славин знал: это был не предел. Больной разум Ренатуса мог подвергнуть его каким угодно истязаниям, ибо фантазия его в этом направлении была безгранична.

Так и не добившись от Виктора показаний, к семи вечера его сняли с крюка и потащили в камеру, а на его место отправился Женя Мошков.

Нечеловеческие крики вновь разрезали проклятый воздух жандармерии. Славин слышал их, находясь на самом краю угасающего сознания. Его кровь остановилась, а ему так бы хотелось, чтоб она вытекла вся. Но нельзя… Нельзя… Если бы погиб комиссар, какой бы смысл был сопротивляться допросам остальным ребятам? Пока был жив Виктор, в них ещё теплилась надежда выбраться из этого ада живыми.

***

Виктор очнулся от удара по голове. Сверху на него выжидающе смотрел Подтынный и мерзко улыбался.

– Давно пора ужинать… К-комиссар! – небрежно бросил он. – Встал!

Славин попробовал опереться на локти, но руки прострелила сильная боль. Он продолжил лежать на полу.

– Встать, я сказал! – заорал Подтынный и ударил его ногой в грудь, но на это не последовало никакой реакции.

– Ублюдок! – выругался полицай.

Ему пришлось тащить Славина за ногу в комнату для допросов.