Действительно, Виктора в тот день, 2-го января, больше не трогали. Его страшные ожоги ныли так, что ему казалось, что уже никакая пытка не могла затмить собою той боли, которую он переживал.

Сознание мутилось от голода и физических страданий. А ещё крики… Он затыкал уши, чтобы их не слышать. Непрекращающиеся, дикие крики его товарищей разрывали гулкую тишину мутно-болотного коридора с единственной горевшей лампочкой в его середине. А бывало, Виктор и сам кричал, и бил искалеченными руками по прутьям решётки, но в бессилии оседал на пол. Такое же бессилие настигло его, когда раскрыли отряд Яковенко, и Виктор вынужден был уйти в Краснодон, потому как оставаться в Ворошиловграде было небезопасно. Он не помнил уже, откуда тогда брал силы для организации комсомольского подполья в городе. Наверное, лишь нечеловеческая ненависть к врагам держала его на ногах. А к тому времени он уже был опытным бойцом. На войне взрослеют быстро. Катастрофически быстро. В мгновение ока. За дни, недели, месяцы. Виктор и до её начала был не по годам взрослым, а после того, как ему пришлось убивать своими руками, ничего детского и юношеского в нём не осталось. Вскоре из пронзительных сапфировых глаз на мир смотрел уже не юноша, а молодой, искусный в военном деле мужчина, который умел быть безжалостным и жёстким, если придётся. Виктор считал себя кем угодно, только не святым. А на самом деле всё было наоборот.

В результате предательства, как это часто бывало, отряд Яковенко оказался разгромлен. Сам командир погиб, а выжить удалось лишь немногим партизанам – тем, кого накануне Яковенко отослал с заданиями в Ворошиловград. В числе них оказался и Виктор. Несколько сот полицаев на протяжении суток обстреливали лес, где укрывались партизаны, и, к сожалению, уничтожили бо́льшую часть из них.

Вернувшись в Краснодон, где до войны он долгое время жил с родителями, Славин взялся за организацию нового отряда. Первыми к нему присоединились его соседи и школьные товарищи, которые уже организовали свои небольшие партизанские группы: Иван Земнухов и Сергей Тюленин. Вспоминая о них в тёмной тюремной камере, Виктор не мог сдержать боли, рвущейся из сердца. В тот момент они, как никогда, ходили по лезвию ножа, и лишь от него и тех, кто оказался вместе с ним в застенках, зависело, уцелеют ли все оставшиеся на свободе подпольщики. Тогда Виктор уже знал, что значительную их часть выдал предатель Почепцов. Славин узнал его почерк в списке подпольщиков-молодогвардейцев, который тот, вероятно, передал в полицию. Комиссару не хотелось в это верить, и он надеялся, что ребята из того списка, который предатель передал полиции, успеют скрыться из города.

И будто прочитав его мысли, одна наглая полицайская рожа вторглась в его размышления. Пьяный Кулешов, подойдя к прутьям решётки, издевательски-насмешливо произнёс:

– Зря стараешься, всех мы отыщем. Никому из вас, крыс, отсидеться не удастся. Слышишь, как голосят? Ха-ха-ха!

Славин кинул на него полный абсолютной ненависти взгляд. Если б им можно было испепелять, то от Кулешова осталась бы лишь крохотная горстка пепла на грязном полу – в общем, то, что он и такие, как он, собою представляли.

– Это вы не отсидитесь. Скоро придёт Красная Армия, и…

– Скоро? Ха-ха-ха! Красной Армии давно нет! Продолжай и дальше играть в никому не нужное геройство! – жестоко сказал Кулешов и сплюнул.

– Подонок… – прошептал Виктор ему вслед.

Он чувствовал себя отвратительно. Уже к вечеру 2-го января его раны начали воспаляться из-за попавшей туда инфекции. Оно и неудивительно: сколько уже раз его нагишом тащили по грязному полу в камеру, да и орудия пыток не могли похвастаться стерильностью.

«Как бы не началась гангрена», – опасался комиссар, но ещё больше он боялся за своих товарищей, которых полицаи подвергали таким же изощрённым пыткам.

Виктору удалось немного вздремнуть, но примерно к одиннадцати часам ночи его снова разбудили утихшие ненадолго, а затем возобновившиеся крики. Он вздрогнул, весь в жаре и поте, поднялся с холодного пола и подошёл к решётке.

Вскоре мимо него протащили по коридору, небрежно держа за ногу, избитого до неузнаваемости и окровавленного Сергея Левашова. Виктор даже ничего не смог сказать от шока. Его голос пропал, и он не мог разжать будто обледеневшие от ужаса челюсти.

Рука Серёжи безвольно болталась, оставляя на полу длинный кровавый след от обрубков пальцев. Парень потерял сознание от болевого шока и не видел своего комиссара, намертво припавшего к прутьям решётки. Это зрелище стало пыткой, самой безжалостной, по сравнению с тем, что он пережил за последние пару дней.

Славин был атеистом, но из последних сил молил бы всех на свете богов, чтобы всё происходящее оказалось сном.

Он без сил повалился на пол. Изуродованная рука Серёжи всё ещё стояла у него перед глазами. Виктор считал себя виновным. Он был виновен в том, что не уберёг. Виновен в том, что косвенно заставил своих ребят проходить через этот ад, а остальных метаться на «воле» в попытках спрятаться от палачей. Комиссар решил, что все пытки, что выпадут на его долю, будут заслуженными. Моральные страдания его достигли своего пика в ту ночь, на третье января. Сон не шёл, а боль от ран растекалась по телу раскалённым свинцом.

Всё началось с клятвы. Её, как молитву «Отче наш», он бормотал тогда в бреду, мечась на каменном полу грязной камеры. С клятвы-молитвы, написанной им лично, началось Краснодонское подполье, не склонившее голову перед врагом, не павшее на колени ни перед захватчиками, ни перед их прихвостнями. Вновь приходящие, милые парни и девушки, давали эту клятву, и Виктор мог быть уверен в каждом из них, что они не нарушат её.

«Я, Третьякевич Виктор Иосифович, вступая в ряды «Молодой гвардии», перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь: беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем, хранить в глубочайшей тайне всё, что касается моей работы в «Молодой гвардии». Я клянусь мстить беспощадно за сожжённые, разорённые города и сёла, за кровь наших людей, за мученическую смерть 30 шахтёров-героев. И если для этой мести потребуется моя жизнь, я отдам её без минуты колебания.

Если же я нарушу эту священную клятву под пытками ли, или из-за трусости, то пусть моё имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.

Кровь за кровь! Смерть за смерть!»1

***

Свою деятельность «Молодая гвардия» начала с написания листовок. Подпольщики агитировали людей не ехать в Германию, где их бы ждало унизительное положение рабов, призывали игнорировать принудительные работы, на которые немцы сгоняли горожан, вредить оккупантам всем, чем только можно, и не верить геббельсовской пропаганде. Листовки стали единственным глотком воздуха во время накинутой на шею многострадального русского народа удавки. Листовки переписывали от руки в доме Славина, а затем разбрасывали в городе. Позже ребятам во главе с Жорой Арутюнянцем удалось собрать печатный станок, запчасти для которого они нашли на месте разгромленной редакции газеты «Социалистическая Родина». Подпольную типографию организовали прямо в доме Георгия, и с того момента юные партизаны больше не беспокоились о том, что их смогут вычислить по почерку. Несчастные голодные люди расхватывали листовки, словно еду, ведь они давали надежду, поддерживали их веру в победу – то, что как никогда нужно было им в этот тёмный час истории.

Двоюродный брат Сергея – Василий Левашов, радист и хороший друг Виктора вместе с Володей Осьмухиным, до войны увлекавшимся электротехникой, и ещё несколькими ребятами собрали радио, и теперь подпольщики могли слушать Москву и передавать остальным горожанам достоверные военные сводки. Деятельность партизан постепенно вгоняла оккупантов в ярость. Им было плевать на повешенных в парке двух полицаев из числа местных, которые участвовали в расправе над тридцатью шахтёрами-героями, отказавшимися работать на немцев и восстанавливать шахту, чтобы на фронт и в Германию пошёл донбасский уголь. Но когда был ограблен, а затем взорван склад с боеприпасами, подполковник Ренатус не на шутку забеспокоился и дал приказ перевернуть всё в городе и его окрестностях, но найти подпольщиков. Соликовский и его ручные псы с радостью принялись за работу.