В дверь моего кабинета тихо постучали.

– Мам? Можно?

Вошел Алексей. Он держал в руках тонкую папку. В его глазах был странный блеск – смесь триумфа и отвращения.

– Я кое-что нашел, – сказал он. – В личном сейфе отца. Думаю, тебе это будет интересно.

Он положил передо мной папку. Я открыла ее. Внутри лежало несколько листов. Это был не договор. Это был проект брачного контракта. Между Виктором Андреевичем Забегаевым и Ксенией Семёновной Волковой.

Я читала, и с каждой строчкой кровь в моих жилах становилась все холоднее. По условиям этого контракта, в случае заключения брака, все активы Виктора, включая акции нашей компании, переходили в совместное управление супругов с последующим слиянием и образованием нового холдинга под руководством… Семёна Игоревича Волкова.

Вот он. Весь план. Разложенный по полочкам, юридически выверенный, безупречно выстроенный. Развод со мной. Женитьба на Ксении. Передача активов. Поглощение компании Волковым. И я в этой схеме была никем. Пустым местом. Препятствием, которое нужно было устранить.

– Когда это датировано? – спросила я, не отрывая глаз от документа.

– Три месяца назад, – ответил Алексей глухо. – Мам, он все это время… он планировал. Еще тогда, когда мы выбирали мебель для нового дома. Когда ты готовила юбилей. Он уже знал, что предаст тебя.

Я медленно подняла глаза на сына. Он стоял передо мной, бледный, с искаженным лицом. Он винил себя. Думал, что если бы сказал мне раньше, я могла бы что-то изменить.

– Леша, – сказала я тихо, но твердо. – Даже если бы ты сказал мне полгода назад, ничего бы не изменилось. Он все равно сделал бы то, что сделал. Разница лишь в том, что я узнала бы правду раньше. И, возможно, была бы еще менее готова к борьбе.

Он посмотрел на меня с надеждой.

– Правда?

– Правда. Все произошло так, как должно было произойти. А теперь у меня есть это, – я постучала пальцем по документу. – И завтра это увидят люди Андрея. Это наше оружие. Спасибо, Леша, – добавила я. – Ты отлично поработал. Это очень важная находка.

Облегчение на его лице было почти осязаемым. Он кивнул.

– Мам, ужин готов, – сказал он. – Лида зовет. Может, спустимся? Тебе нужно поесть нормально.

Я кивнула. Мы вышли из кабинета и спустились вниз. На кухне пахло жареной курицей и картофелем. Лида суетилась у плиты, накрывая на стол. А на своем высоком стульчике сидела Аня. Перед ней лежали карандаши и альбом. Она что-то сосредоточенно рисовала, высунув кончик розового языка.

Я села за стол. Аня подняла на меня свои серые глаза – глаза Виктора. В них уже не было того панического ужаса, который я видела в первый вечер. Только настороженность. И детская печаль, слишком глубокая для пятилетнего ребенка.

– Что ты рисуешь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Она молча протянула мне свой рисунок. На листе был изображен маленький домик с красной крышей и трубой, из которой шел дым. Рядом росло дерево с круглыми яблоками. А перед домом стояли три фигурки, нарисованные неровными детскими линиями. Большая, средняя и маленькая.

– Это кто? – спросила я мягко, хотя уже знала ответ.

– Бабушка, – Аня ткнула пальчиком в самую большую фигуру. Потом в среднюю. – Мама. – Голос ее дрогнул. – И я.

Она подняла на меня глаза, и в них стояли слезы.

– Когда я поеду к бабушке? – прошептала она. – Я хочу к бабушке.

Алексей нашел адрес вчера. Я знала, где живет эта женщина. Старый дом на окраине города. Пятый этаж без лифта. Двухкомнатная квартира. Женщина после инсульта, которая едва передвигается.

– Послезавтра, – сказала я, и сама удивилась твердости своего голоса. – В воскресенье мы с тобой поедем к бабушке. Обещаю.

Аня смотрела на меня недоверчиво. Взрослые много обещали ей за последнее время. И не выполняли.

– Правда? – прошептала она.

– Я не вру, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Когда я что-то обещаю, я это делаю. Всегда. В воскресенье мы поедем. Ты увидишь бабушку. Хорошо?

Она медленно кивнула. Вытерла ладошкой слезы. И снова склонилась над рисунком, взяв зеленый карандаш. Начала закрашивать траву вокруг домика.

Мы ели в тишине. Я заставляла себя жевать курицу, хотя она казалась ватой. Аня тоже ела плохо, больше возила картошку по тарелке. Но она больше не плакала.

– Тебе нравится Мишка? – неожиданно спросил Алексей, кивая на плюшевого медведя, который сидел рядом с Аней на стуле.

Она кивнула, прижимая игрушку к себе.

– Он знает много сказок, – продолжил Алексей. – Он хороший.

Аня посмотрела на медведя, потом на Алексея.

– У него ушко оторвалось, – прошептала она.

– Да, – Алексей улыбнулся. – Я его один раз слишком сильно обнял. Но ему не больно. Он храбрый.

– Как рыцарь? – в голосе девочки промелькнул интерес.

– Точно, как рыцарь.

Я смотрела на эту сцену – на сына, осторожно выстраивающего мост к напуганному ребенку, на девочку с плюшевым медведем, – и чувствовала, как усталость наваливается на меня свинцовой тяжестью. Не физическая. Душевная. От того, что мир, который я знала, разрушен, а новый еще не выстроен. От того, что я должна одновременно быть генералом, готовящимся к войне, и взрослой, которая обещала пятилетнему ребенку поездку к бабушке.

Аня вдруг подняла голову и встретилась со мной взглядом. Секунду мы смотрели друг на друга – две чужие друг другу женщины, связанные одним мужчиной, который предал их обеих. Потом она снова уткнулась в свой альбом, закрашивая небо голубым карандашом.

Мы доели ужин в тишине. Лида молча убирала со стола, с той деликатностью, которая приходит только с годами работы в одной семье – она чувствовала, когда нужно быть невидимой. Алексей пытался вовлечь Аню в разговор о рисунке, и девочка отвечала односложно, но без прежнего страха. Прогресс. Маленький, но заметный.

После ужина Лида отвела Аню наверх – помочь ей умыться и уложить спать. Я вернулась в кабинет, разложила все документы в папки, приготовила их для завтрашней встречи. Работала до поздней ночи, систематизируя информацию, составляя хронологию событий.

Около полуночи я закончила. Поднялась на второй этаж. Остановилась у двери гостевой спальни. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.

Аня спала, свернувшись калачиком под одеялом. Плюшевый медведь лежал рядом, она обнимала его одной рукой. На лице ребенка было спокойное выражение – впервые за эти дни. Без страха. Без слез.

На прикроватной тумбочке лежал ее рисунок. Домик с тремя фигурками.

Я тихо прикрыла дверь и пошла в свою спальню. Легла, не раздеваясь. Закрыла глаза.

Завтра начинается война. Настоящая. Я не знала, чем она закончится. Не знала, смогу ли победить. Но я знала одно – я буду драться. До конца. За свою компанию. За свое достоинство. За право на собственную жизнь.

И, может быть, за право этой маленькой девочки тоже иметь нормальное детство. Даже если она дочь человека, которого я сейчас презирала.

Утром, ровно в десять, в ворота нашего дома позвонили. Я спустилась вниз. Алексей уже стоял в холле, одетый и собранный.

На экране домофона я увидела трех мужчин в строгих деловых костюмах. Они не были похожи на обычных юристов. В их позах, в том, как они стояли, читалась военная выправка. Профессионалы.

Я нажала кнопку, открывая ворота. Потом распахнула входную дверь.

Мужчины подошли к крыльцу. Старший из них, крепкий мужчина лет пятидесяти с короткой стрижкой и пронзительными серыми глазами, протянул мне руку.

– Марина Витальевна? Олег Валерьевич Краснов. Мы от Андрея Воронцова.

– Проходите, – сказала я, пожимая его сухую, сильную ладонь.

Они вошли в холл. Двое других представились – Антон и Кирилл, юристы по корпоративным спорам. Молодые, лет тридцати пяти, в идеальных костюмах, с внимательными глазами.

– Где мы можем работать? – спросил Олег, окидывая холл внимательным взглядом.

– Наверху, в моем кабинете, – я повела их к лестнице. – Там будет удобнее.