– Спасибо, дорогая. Стараемся.

Последним уходил крестный. Он задержался в дверях.

– Что-то случилось, Марина? Ты сама не своя.

– Просто устала, Валерий Игнатьевич. Хлопоты, знаете ли.

Он посмотрел на меня внимательно, потом на Виктора, стоявшего поодаль.

– Если что, ты знаешь мой номер. Звони в любое время.

Это было сказано не просто так. Он что-то почувствовал. Я лишь кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова благодарности.

И вот, наконец, дверь закрылась за последним гостем. Щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Представление окончено.

Я стояла спиной к ним, к мужу и сыну, и смотрела на отражение в темном стекле панорамного окна. Там, в глубине, стояла чужая женщина. Уставшая, с жесткой складкой у губ и пустыми, ледяными глазами. Я не узнавала ее.

– Марина… – голос Виктора прозвучал в тишине неуверенно, жалко.

Я медленно обернулась. Моя улыбка исчезла, словно ее стерли ластиком. На ее месте осталась лишь маска холодной ярости.

– Не смей произносить мое имя.

Он сделал шаг ко мне.

– Послушай, я все могу объяснить. Это не то, что ты думаешь…

– А что я думаю, Виктор? – мой голос был тихим, но в нем звенел металл. – Что ты пять лет мне врал? Что у тебя была другая женщина? Что у тебя от нее ребенок, о котором ты знал? Что ты полгода назад бросил этого ребенка на произвол судьбы, перестав слать деньги? Или, может, я думаю о том, что у тебя уже новая пассия, дочка «какого-то шишки»? Что из этого «не то»?

Он отшатнулся, как от удара. Его лицо вытянулось.

– Эта ненормальная… Она наговорила глупостей!

– Глупостей? – я позволила себе усмехнуться. Усмешка получилась уродливой. – Девочка в гостевой спальне – это тоже глупость? Ее глаза – тоже глупость?

– Это было давно! Ошибка! Я сам не знал, что делать, я боялся тебя потерять! – он перешел на заученные фразы любого провинившегося мужа. Банальные, лживые, пустые.

– Потерять? – я медленно пошла на него. – Ты не боялся меня потерять, когда спал с другой женщиной. Ты не боялся меня потерять, когда отправлял ей деньги из нашего семейного бюджета. Ты боялся потерять свой комфорт. Свой уютный, идеально устроенный мир, где есть верная жена-партнер, дом – полная чаша, и маленькие грязные секреты на стороне.

Я остановилась в шаге от него.

– Вон, – сказала я тихо.

– Что?

– Я сказала: вон. Вон из моего дома.

– Ты не можешь меня выгнать! Это и мой дом тоже!

– Этот дом, как и все, что у нас есть, построен на моем доверии. Ты его разрушил. А значит, у тебя здесь больше ничего нет. Собирай вещи и убирайся.

Он задохнулся от возмущения.

– Я никуда не пойду! Ты истеричка! Ты все рушишь!

– Я? – мой голос сорвался на ледяной шепот. – Это ты все разрушил, Виктор. В тот момент, когда решил, что имеешь право на ложь. А теперь убирайся, пока я не вызвала охрану.

Он посмотрел на меня с ненавистью. В его взгляде больше не было ни любви, ни раскаяния, только злость проигравшего игрока. Он развернулся и пошел к лестнице.

И тут заговорил Алексей. Он стоял все это время, не в силах пошевелиться, белый, как стена.

– Мама, пожалуйста… не надо…

Я повернулась к нему. И вся та боль, которую я сдерживала, весь тот ужас, что я пережила за последний час, сконцентрировались в моем взгляде.

– Ты… – прошептала я. – Как ты мог?

– Мам, я не знал, что делать! – в его глазах блеснули слезы. – Я узнал случайно, год назад. Увидел перевод в его телефоне, спросил… Он все рассказал. Он умолял молчать. Говорил, что правда тебя убьет… Что он сам все решит… Я боялся…

– Боялся, – повторила я за ним, и в моем голосе не было ни капли сочувствия. – Ты боялся. А мне смотреть в глаза не боялся? Обнимать меня, зная, что я живу во лжи, не боялся? Твой отец предал наш брак. А ты, Леша… ты предал меня.

– Мама, это не так! Я люблю тебя!

– Любишь? – я горько рассмеялась. – Разве так поступают, когда любят? Любовь – это правда, Алексей. Это доверие. А ты выбрал ложь. Ты стал его соучастником. Ты смотрел, как он произносил сегодня этот тост, и молчал. Ты слушал, как он говорил о моей мудрости и терпении, зная, что он превратил меня в посмешище. В слепую идиотку!

Я больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули из моих глаз – горячие, злые слезы бессилия и унижения.

– Уйди, – прошептала я, отворачиваясь. – Я не хочу тебя видеть.

Виктор уже спускался по лестнице с небольшой спортивной сумкой. Он бросил на меня и сына презрительный взгляд.

– Ну что, довольна? Разрушила семью за один вечер. Поздравляю, Марина. Можешь гордиться собой.

Он прошел мимо меня, от него пахло дорогим парфюмом и ложью. У самой двери он остановился.

– А с девчонкой сама разбирайся, нечего было ее здесь оставлять.

Дверь за ним захлопнулась. Алексей стоял, опустив голову.

– И ты уходи, – сказала я в пустоту. – Езжай в свою квартиру. Мне нужно побыть одной.

Он поднял на меня взгляд, полный боли.

– Мама…

– Уходи. Пожалуйста.

Он медленно, как старик, побрел к выходу. Дверь снова открылась и закрылась, на этот раз тихо, виновато.

И я осталась одна.

В огромном, гулком, пахнущем чужими духами и увядающими цветами доме. В центре руин моей идеальной жизни. Я медленно опустилась на диван. Сил не было даже плакать. Внутри была пустота. Холодная, звенящая пустота.

Где-то наверху, в гостевой спальне, спала девочка с глазами моего мужа. Моего бывшего мужа. Живое напоминание о том, что вся моя жизнь, все мои двадцать пять лет были построены на лжи.

Я сидела в темноте, не зажигая света. Праздник кончился…

Время остановилось. Или, может быть, оно просто утекло из дома вместе с последним гостем, оставив после себя вакуум. Я сидела на диване в гостиной, погруженной во мрак, и не двигалась. Я боялась пошевелиться, боясь, что хрупкая оболочка, которая все еще удерживала меня в рамках моего собственного тела, треснет, и я рассыплюсь на части, которые уже никто и никогда не сможет собрать.

Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была густой, осязаемой, как пыль в заброшенном доме. Она давила на барабанные перепонки, заползала в легкие, пахла увядшими цветами в вазах, недопитым шампанским и чужими духами – призраками праздника, который превратился в поминки по моей жизни.

Я не плакала. Слезы, кажется, выжгли что-то внутри меня, оставив после себя лишь сухую, саднящую пустоту. Я просто смотрела в темноту, а перед глазами, как навязчивые кадры из плохого кино, снова и снова прокручивались сцены последних часов: лицо Виктора во время тоста; испуганные серые глаза маленькой девочки; и самое страшное – отведенный в сторону, виноватый взгляд моего сына.

Предательство мужа было ножом в спину. Глубоким, смертельным ударом. Но предательство сына… это было нечто иное. Он не просто вонзил нож, он провернул его в ране. Он был частью меня, моей плотью и кровью. Все эти годы я думала, что между нами нет секретов, что наша связь – это та единственная константа, которая не изменится никогда. Оказалось, это была еще одна иллюзия. Он выбрал отца. Выбрал ложь. А значит, он вычеркнул меня из своего мира задолго до того, как я узнала правду. Эта мысль причиняла боль, несравнимую ни с чем. Физическую, почти невыносимую.

Не знаю, сколько я так просидела. Час. Два. Ноги затекли, холод пробрался под тонкую ткань платья. Надо было что-то делать. Встать. Включить свет. Жить дальше. Но как?

Я заставила себя подняться. Ноги не слушались, были ватными, чужими. Я пошла по дому, как призрак, натыкаясь на мебель, оставленную в беспорядке после вечеринки. Каждый предмет кричал о той жизни, которой больше не было. Вот кресло, в котором любил сидеть Виктор, просматривая вечерние новости. Я обошла его, как чумное. Вот на журнальном столике лежит книга, которую читал Алексей, – какой-то модный бизнес-роман. Я смахнула ее на пол. Книга упала с глухим стуком, и этот звук показался мне единственным реальным событием за последние часы.