Холл показался мне другим – не таким теплым и гостеприимным, как полчаса назад. Огромное зеркало в тяжелой раме отражало растерянную троицу – меня, моего мужа и моего сына. А у самой входной двери стояли те, кто нарушил наш праздник.

Женщина была пожилой, за шестьдесят. Одета бедно, но чисто: простое драповое пальто не по сезону, стоптанные ботинки, платок на голове. Но ее лицо… опухшее от слез, с глубокими бороздами горя у рта, оно излучало такую вселенскую скорбь, что мне стало не по себе. Рядом с ней, вцепившись в подол ее пальто, стояла маленькая девочка лет пяти в розовой курточке. Она испуганно смотрела на нас огромными, серьезными глазами… серыми, как грозовое небо… глазами Виктора.

Люстра над головой внезапно поплыла, превращаясь в размытое, слепящее пятно. Голоса гостей за спиной стали далеким, нереальным гулом, словно доносились из-под воды. А чужой, дребезжащий от горя женский голос резал тишину холла, и каждое слово было осколком, впивающимся в меня.

«… Дочери моей больше нет… А это Анечка. Дочка ее. И твоя, Виктор, не отпирайся. Пять лет ей…»

Я отчаянно, как утопающий, цеплялась взглядом за мужа. Молила его без слов: рассмейся, скажи, что это ошибка, прогони этих людей! Но он не смотрел на меня. Его лицо стало пепельным, чужим. Он смотрел на девочку. На свою дочь.

Я перевела взгляд на сына, ища в нем поддержку. И мой мир не просто рухнул – он взорвался, обратившись в пепел.

Алексей не был удивлен. Он стоял, бледный как полотно, и смотрел в пол. Он знал.

Это было страшнее измены. Предательство мужа ранит. Но молчание сына… это яд, который отравляет каждую прожитую секунду, каждое воспоминание, каждое «люблю, мам». Он смотрел мне в глаза и лгал. Он был соучастником в уничтожении моей жизни.

Боль скрутила внутренности в раскаленный узел. Мир не просто качнулся – он раскололся надвое, на ослепительное «до» и непроглядное, выжженное «после». И я стояла ровно посередине этого разлома, не в силах ни закричать, ни упасть. Я просто перестала существовать.

– Что вам нужно? – голос Виктора прозвучал резко, в нем слышались стальные нотки, которые появлялись, когда он был зол или напуган.

– Не подниму я внучку. Здоровья совсем нет, да и на что ее кормить, если родной отец забыл? Вот, привезла. Забирай. Твоя кровь. – Пожилая женщина, казалось, выполнив свою миссию, подтолкнула девочку вперед. – Иди, Анечка, это твой папа.

Девочка заплакала, тихо, беззвучно, цепляясь за бабушку.

– Я не хочу… Бабушка, поехали домой…

Но женщина с каким-то странным, почти сочувственным выражением посмотрела на меня, стоявшую прямой и недвижной, как статуя.

– Жаль тебя, баба ты, видать, хорошая, – сказала она неожиданно тихо, почти по-свойски. – Только не одна моя Аленка у него была. Сосед мой за ним проследил, пока адрес ваш искали. У него пассия новая, дочка какого-то шишки. Вся из себя. Поди, и ребеночка еще одного заделал. С них станется.

Сказав это, она мягко отцепила от себя руки внучки, повернулась и, не оглядываясь, открыла тяжелую входную дверь и шагнула в темноту. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезавшим путь назад.

В холле воцарилась тишина. Мертвая, вязкая. Ее нарушал только тихий плач маленькой, никому не нужной девочки в розовой курточке.

Виктор, наконец, нашел голос.

– Марина, я… я все объясню… Это ошибка…

Алексей поднял на меня глаза, полные мольбы и отчаяния.

– Мама, я хотел рассказать… Я не знал, как…

Но я их не слышала. Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая струна, что двадцать пять лет играла мелодию любви и доверия, лопнула с оглушительным звоном, который слышала только я. Боль была физической, она скрутила мои внутренности в тугой, раскаленный узел. Мне хотелось закричать, бить посуду, вцепиться в лицо мужу, сыну…

Вместо этого я сделала шаг к плачущей девочке. Присела на корточки, заглянула в ее заплаканные, испуганные серые глаза.

– Как тебя зовут? – мой собственный голос прозвучал чужим, на удивление спокойным.

– Аня… – прошептала девочка.

Я через силу заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.

– Не бойся, Аня. Тебя никто здесь не обидит.

Я встала и повернулась к застывшей в дверях Лиде.

– Лида, пожалуйста, отведите Аню в гостевую спальню на втором этаже. Покорми, согрейте ей молока с медом и включите мультики.

Потом я обернулась к мужу и сыну. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Мой взгляд был пуст, как выжженная земля.

– Праздник продолжается, – сказала я тихо, но так, что каждое слово резануло по нервам.

И я, расправив плечи, с идеальной осанкой и вежливой улыбкой на лице, вернулась в гостиную, где все еще играла музыка и смеялись люди, не подозревающие, что мой мир только что сгорел дотла. Я взяла с подноса свежий бокал шампанского, подняла его, встречаясь взглядом с мужем, застывшим в дверях холла, и сделала большой глоток.

Пузырьки больше не казались искорками счастья. Теперь они были осколками разбитого вдребезги серебра.

Возвращение в гостиную было похоже на погружение под воду. Звуки – смех, звон бокалов, обрывки фраз – доносились до меня глухо, искаженно, словно сквозь плотную толщу воды. Я двигалась сквозь толпу гостей, как автомат, моя рука уверенно держала бокал, губы растягивались в улыбке, когда кто-то обращался ко мне, я даже отвечала что-то невпопад, и, кажется, никто ничего не замечал. Я была идеальной хозяйкой идеального вечера в идеальном доме. Идеальной лгуньей.

Внутри меня все было выжжено дотла. Там, где еще десять минут назад цвело пьянящее счастье, теперь был только пепел и едкий дым предательства. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Мне казалось, что если я остановлюсь, то просто рассыплюсь на миллионы осколков, прямо здесь, на этом безупречном паркете, среди счастливых, ничего не подозревающих людей.

Я чувствовала на себе их взгляды. Два взгляда, которые сверлили мне спину. Один – испуганный, умоляющий, принадлежал моему мужу. Другой – полный отчаяния и вины, принадлежал моему сыну. Они стояли у входа в гостиную, бледные, растерянные, два соучастника, чей заговор только что был вскрыт. И сейчас я ненавидела их обоих с одинаковой ледяной силой.

Виктор попытался подойти ко мне, но я метнула в него такой взгляд, что он замер на полпути. Не здесь. Не сейчас. Это представление я доиграю до конца. Это был мой дом, мой праздник, мой юбилей. И я не позволю им отобрать у меня еще и это – мое достоинство.

Оставшийся час превратился в пытку. Я подливала гостям вино, смеялась их шуткам, расспрашивала про детей и отпуск. Мой мозг работал с лихорадочной четкостью, фиксируя каждую деталь. Вот университетская подруга Лена рассказывает про нового ухажера, а я думаю: «Она хоть знает, что спит с предателем?». Вот старый друг семьи, наш крестный отец в бизнесе, поднимает тост за нашу «нерушимую семью», а я мысленно смеюсь ему в лицо. Нерушимую? Он даже не представляет, что от нашей семьи остались одни руины.

А в голове безостановочно крутились слова той женщины. «Пневмония… сгорела за неделю». «Деньги слал поначалу, а полгода назад перестал». «У него пассия новая, дочка какого-то шишки». Фразы складывались в узор, отвратительный и ясный. Значит, он знал. Знал о дочери. Посылал деньги, играя в благородство на расстоянии. А потом перестал. Почему? Потому что «новая пассия» не одобрила бы такой статьи расходов?

И Лешка… мой мальчик. Он тоже знал. Как давно? Год? Два? Все это время он жил с этой тайной. Он завтракал со мной, обсуждал свои планы, просил совета, зная, что его отец – лжец, а его мать – обманутая дура. Каждое наше воспоминание за последние годы теперь было отравлено. Каждый его теплый взгляд, каждое «люблю, мам», казалось, теперь частью чудовищного спектакля.

Наконец, гости начали прощаться. Каждое рукопожатие, каждое объятие было для меня испытанием.

– Мариночка, вы с Виктором – пример для всех! – щебетала жена партнера, целуя меня в щеку. Я улыбалась.