Где-то наверху послышался тонкий детский голосок. Аня проснулась.

Этот звук больше не причинял мне острой боли. Теперь это был просто факт. Первая из многих проблем, которую предстояло решить. Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и пошла вниз. Навстречу своей новой жизни.

Спустившись вниз, я как будто попала в другую реальность. Кухня была залита утренним солнцем, пахло свежесваренным кофе и овсяной кашей. Лида, наша экономка, суетилась у плиты, делая вид, что ничего не произошло. Она работала у нас почти десять лет и была мастером по созданию иллюзии нормальной жизни, даже когда мир рушился. Но сегодня ее движения были слишком резкими, спина слишком прямой. Она тоже чувствовала напряжение, витавшее в воздухе.

За столом, на барном стуле, который достали из кладовки, сидела Аня. Она была одета в какой-то старый Лешкин свитер, который был ей безнадежно велик. Рукава, закатанные в несколько раз, все равно закрывали ей ладошки. Перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она не притронулась. Девочка смотрела в одну точку огромными серыми глазами, и в них стоял такой вселенский ужас и одиночество, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Она услышала мои шаги и вздрогнула, вжавшись в спинку стула. Я была для нее монстром. Чужой, страшной женщиной.

– Доброе утро, – мой голос прозвучал хрипло и чужеродно в этой солнечной кухне.

Аня не ответила. Только еще ниже опустила голову.

– Марина Витальевна, вам кофе? – торопливо спросила Лида, спасая неловкую паузу.

– Да, Лида. Черный. Без сахара.

Я села за стол напротив девочки. Между нами было метра полтора пространства, но ощущалось оно как пропасть. Я смотрела на нее, а видела его. Каждая черточка ее лица была как пощечина.

Что мне с ней делать? Самым логичным было бы найти эту женщину, всучить ей пачку денег и вернуть внучку. Забыть, как страшный сон. Но перед глазами тут же встала картина вчерашнего вечера: как она уходила по нашему холлу, сгорбленная, старая. Как неестественно висела ее правая рука, плетью, словно чужая. И как она заметно подволакивала правую ногу, с трудом переставляя ее по гладкому мрамору. Нет. Та женщина не лгала. Она действительно не сможет поднять этого ребенка. Она сама едва держится на ногах.

– Почему ты не ешь? – спросила я ровным тоном. – Не вкусно?

Она отрицательно помотала головой.

– А что?

Она молчала, ее нижняя губа дрожала. Потом прошептала так тихо, что я едва расслышала:

– К маме…

У меня что-то оборвалось внутри.

– Мамы больше нет, милая, – сказала я так мягко, как только смогла в своем состоянии.

Крупные слезы покатились по ее щекам, падая прямо в тарелку с кашей.

– К бабушке… хочу к бабушке, – пролепетала она сквозь плач.

Вот оно. Единственный якорь, оставшийся в ее разрушенном мире.

– Мы обязательно навестим твою бабушку, – сказала я, сама удивляясь своему тону. – Я тебе обещаю. А сейчас нужно поесть. Чтобы были силы. Хорошо?

Она подняла на меня заплаканные глаза. В них было недоверие, но и крошечная искорка надежды. Она медленно кивнула.

Слово сработало. Она взяла ложку и неуверенно зачерпнула кашу.

Я пила свой горький кофе и наблюдала за ней. Виктор бросил ее мне, как гранату с выдернутой чекой. «Разбирайся сама».

В этот момент зазвонил домофон. Я вздрогнула. Неужели Алексей? Так быстро?

– Я открою, – сказала я Лиде и пошла в холл.

На экране я увидела его. Виктор. Он стоял, идеально одетый в дорогой деловой костюм, причесанный, уверенный. Словно и не было вчерашнего позорного бегства. Но он был не один. Рядом с ним стоял незнакомый мне мужчина. Лет сорока пяти, с холодным, ничего не выражающим лицом и в таком же безупречном костюме. В руке он держал тонкий кожаный портфель. Адвокат.

У меня все похолодело внутри. Я поняла. Он приехал не просить прощения. Он приехал нападать.

– Открыть? – спросила я у пустоты и нажала кнопку.

Я встретила их у порога. Я все еще была в старом спортивном костюме, без макияжа, с собранными в небрежный пучок волосами. На их фоне я выглядела как бедная родственница. Возможно, на это и был расчет.

– Здравствуй, Марина, – сказал Виктор. В его голосе не было ни тепла, ни вины. Только деловой тон. – Познакомься, это мой юрист, Вадим Сергеевич. Нам нужно поговорить.

– Проходите, – бросила я и повела их не в уютную семейную гостиную, а в большой, холодный кабинет на первом этаже, где мы редко бывали и принимали только деловых партнеров.

Я села за массивный дубовый стол, демонстративно занимая позицию хозяйки. Они сели напротив. Адвокат положил на стол свой портфель, но открывать не спешил.

– Я, пожалуй, сразу к делу, – начал Виктор, избегая смотреть мне в глаза. – Наша компания, Марина, в очень тяжелом положении. Катастрофическом, я бы сказал.

Я молчала, глядя на него в упор.

– Ряд неудачных инвестиций, нестабильность на рынке… В общем, мы на грани банкротства. Полного. Мы можем потерять все.

Он говорил заученными фразами, и фальшь в его голосе была почти осязаемой. Он не был похож на человека, потерявшего дело всей жизни. Он был похож на актера, плохо играющего свою роль.

– И что ты предлагаешь? – спросила я, когда он сделал паузу.

Тут в разговор вступил адвокат. Его голос был таким же бесцветным, как и его лицо.

– Марина Витальевна, ситуация требует немедленных и решительных действий. Чтобы спасти активы, необходимо провести срочную реструктуризацию. Виктор Андреевич нашел потенциальных инвесторов, готовых вложиться в компанию, но при одном условии – им нужен полный контроль и гарантии. Это означает, что все акции должны быть консолидированы в одних руках. В руках Виктора Андреевича.

Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово. Я смотрела на него, а видела перед собой хирурга, который с ледяным спокойствием объясняет пациенту, что ему нужно ампутировать ногу, чтобы спасти жизнь.

– Другими словами, вы хотите, чтобы я подарила свою долю в компании? – уточнила я.

– Это не подарок, – поправил меня Виктор, снова вступая в игру. – Это вынужденная мера. Формальность. Чтобы я мог действовать быстро, не собирая каждый раз совет директоров. Как только мы выйдем из кризиса, я…

– Что ты? – я смотрела ему прямо в глаза. – Вернешь мне все?

Он замялся.

– Марина, давай будем реалистами. Прошлой жизни уже не будет. Но я не оставлю тебя ни с чем. Я готов подписать соглашение, по которому тебе будет выплачена щедрая компенсация. За твои двадцать пять лет… э-э-э… в браке. Ты сможешь безбедно жить, заниматься своим цветочным бизнесом…

Так вот оно что. Он даже не пытался врать. Он пришел купить у меня свободу. Купить мое прошлое, мое настоящее и мое будущее. И цена, которую он предлагал, была моя доля в компании, которую мы строили вместе. Которую, как я теперь понимала, придумала и выстроила в основном я.

– Ты все просчитал, – сказала я тихо.

– Я пытаюсь спасти то, что осталось! – он начал раздражаться от моего спокойствия. – Ты сидишь здесь, в этом доме, и не понимаешь, что мы в шаге от пропасти! Я не сплю ночами, ищу выходы, а ты…

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошел Алексей. Он, видимо, решил все-таки приехать, проверить, жива ли я. Он замер на пороге, увидев отца и незнакомого мужчину.

– Леша? Что ты здесь делаешь? – тон Виктора стал резким, недовольным.

– Я к маме приехал, – ответил Алексей, и его взгляд метнулся от отца ко мне. – Что здесь происходит?

– Не твое дело. Это разговор взрослых, – отрезал Виктор. – Выйди.

Но Алексей не вышел. Он подошел и встал за моим креслом, положив мне руки на плечи. Это был инстинктивный, защитный жест.

– Я останусь, – сказал он твердо.

Лицо Виктора исказилось от злости. Присутствие сына рушило его план. Он рассчитывал на мой страх, на мою растерянность, на то, что я одна, сломлена и подавлена.

Адвокат кашлянул, возвращая нас к теме разговора.