– Я согласна, – сказала я твердо. – Что от меня требуется?

– Полное доверие. И информация, – ответил Олег. – Алексей, нам понадобится ваша помощь в офисе. Пока есть возможность, вы должны стать нашими глазами и ушами. Но действовать предельно осторожно. Никаких резких движений. Вы опечаленный сын, который растерян и не знает, чью сторону занять.

– Я справлюсь, – кивнул Алексей.

– Марина Витальевна, от вас воспоминания. Любые детали о Викторе, о Семёне. Их общие проекты в прошлом, разговоры, которые вы могли слышать, их привычки, слабости. Все, что кажется вам незначительным, может оказаться ключом.

Мы проговорили еще больше часа. Юристы задавали вопросы, я отвечала, Алексей дополнял. Олег делал пометки в своем планшете, иногда уточняя детали. Постепенно передо мной выстраивалась четкая картина того, что предстояло. Это было похоже на подготовку к военной операции. И я чувствовала себя не жертвой, а командующим армией.

В какой-то момент в дверь кабинета тихонько постучали.

– Да, – сказала я.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Лида. Она испуганно покосилась на незнакомых мужчин.

– Простите, Марина Витальевна, – прошептала она. – Анечка… она плачет. Спрашивает, где Леша. Боится, что он уехал.

Алексей тут же поднялся.

– Я сейчас приду.

– Нет, – остановила его я. – Сиди. Я пойду сама.

Олег кивнул.

– Да, сделаем перерыв. Нам нужно связаться с Москвой, согласовать некоторые моменты.

Я встала и вышла из кабинета. Спустилась по лестнице на первый этаж. Аня сидела на нижней ступеньке и тихо плакала, вытирая слезы маленькими кулачками. Рядом с ней на полу лежал плюшевый медведь.

Я подошла и присела перед ней на корточки.

– Что случилось?

– Леша уехал? – всхлипнула она, поднимая на меня заплаканные серые глаза.

– Нет. Леша здесь. Он работает. У него важные дела, – сказала я мягко.

– А вы? Вы тоже работаете? – она смотрела на меня с детским недоверием.

– Да. Я тоже работаю.

– А дяди… они злые? – ее голос дрогнул.

– Нет, – я покачала головой. – Они не злые. Они… помощники. Они помогают нам сделать так, чтобы нас больше никто не обижал.

Она смотрела на меня, и я видела, что она не до конца понимает мои слова. Но она перестала плакать.

А я смотрела на нее – на мокрые ресницы, на испуганные глаза, на сжатые кулачки – и что-то сдавило мне горло. Она сидела здесь, на холодной ступеньке моей лестницы, одна. Лида была занята на кухне. Алексей наверху, в важных делах. Я тоже… А она просто сидела и плакала. Потому что испугалась. Потому что единственный человек, который был к ней добр за эти дни, исчез. И некому было ее успокоить.

Пять лет. Ей всего пять лет. В этом возрасте Алексей боялся спать без ночника и требовал, чтобы я читала ему сказки перед сном. Каждый вечер. И я читала. Потому что он был моим ребенком, и его страхи были важнее всех дел на свете.

А эта девочка? Что она пережила за последние недели? Смерть матери. Больную бабушку, которая не могла о ней заботиться. Поездку в чужой дом, где ее встретила женщина с ледяным взглядом. Где ее отец даже не попытался ее обнять. Где она была никому не нужна.

Я могла сейчас развернуться и уйти. Сказать Лиде, чтобы та занялась ребенком. У меня там, наверху, шла война. Война за мою жизнь. За мою компанию. За мое будущее. Разве у меня было время утешать плачущую девочку?

Но она смотрела на меня этими серыми глазами – глазами Виктора, глазами Алексея – и ждала. Просто ждала. Не требовала. Не просила. Просто сидела и ждала, что я сделаю.

И я поняла: если я уйду сейчас, я стану такой же, как Виктор. Человеком, для которого ребенок – это помеха. Неудобство. То, что можно оставить на краю жизни и забыть.

Я не хотела быть такой и протянула ей руку.

– Пойдем. Я покажу тебе, как печь яблочный пирог. У меня есть секретный рецепт моей бабушки.

Она колебалась секунду, глядя на мою протянутую ладонь. Потом медленно вложила свою крошечную ладошку в мою.

Я помогла ей встать, и мы пошли на кухню. Она шла рядом, не отпуская моей руки, и я чувствовала, как ее маленькие пальцы слегка дрожат.

Лида уже была на кухне, она вопросительно посмотрела на меня.

– Лида, у нас будет помощница, – сказала я. – Достаньте, пожалуйста, яблоки и муку. Мы будем печь пирог.

Мы стояли на кухне, Аня сосредоточенно скоблила яблоко тупым ножом, высунув кончик языка. Я замешивала тесто. А где-то наверху, в моем кабинете, люди Андрея готовили план войны против моего мужа и его союзников.

И я думала о том, что Олег прав. Это война. Но воюю я не только за акции и капиталы. Я воюю за этот дом. За моего сына. За свое право на собственную жизнь. И, может быть, за право этой маленькой девочки с глазами моего мужа не расплачиваться за грехи своего отца.

Пирог получился хорошим. Когда мы достали его из духовки, золотистая корочка, пропитанная сахарным сиропом, источала аромат корицы и яблок, заполнивший всю кухню. В этом было что-то успокаивающее, почти терапевтическое – простая домашняя радость посреди хаоса.

Мы сели за стол – я и Аня. Девочка откусывала маленькими кусочками, и на ее щеках был румянец – от духовки, от усталости, а может, просто от того, что ей было хорошо.

– Вкусно? – спросила я.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Очень, – прошептала она. – Спасибо.

Это простое слово снова сжало что-то у меня в груди. Благодарность за внимание, за то, что с ней провели время, за то, что не прогнали.

Мы допивали чай в тишине. Аня доедала последний кусочек пирога, размазывая крошки по тарелке пальцем. Потом устало откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. Лида сразу это заметила.

– Анечка, пойдем, я отведу тебя в комнату, отдохнешь немного, – сказала она мягко, убирая со стола.

Девочка послушно слезла со стула и взяла Лиду за руку. Они вышли из кухни, и я слышала, как их шаги удаляются по коридору, поднимаются по лестнице.

Я осталась одна за столом с недопитой чашкой чая. Смотрела в окно на осенний сад – желтые листья кружили в воздухе, оседая на мокрую от утренней росы траву. Красиво. Печально. Время подводить итоги.

Эта девочка была здесь. В моем доме. И она никуда не денется, поняла я окончательно. Ее мать мертва. Бабушка больна, едва может ходить. Отец от нее отказался, оставил здесь, как ненужную вещь. Что с ней будет? Органы опеки? Детский дом?

При одной этой мысли что-то холодное сжало мне сердце. Нет. Не в детский дом. Не эту девочку.

Я поднялась наверх, в кабинет. Команда Андрея работала, склонившись над ноутбуком Алексея, они обсуждали что-то вполголоса. Их деловые, сосредоточенные голоса казались такими чужими в моем доме, пропахшем сейчас яблоками и корицей.

Услышав мои шаги, они подняли головы.

– Марина Витальевна, – Олег кивнул мне. – Как раз вовремя. Мы закончили предварительный план действий. Хотели с вами обсудить детали.

Я села на свое место и на мгновение замолчала, собираясь с мыслями. В голове крутился вопрос, который не давал мне покоя последние полчаса.

– У меня есть вопрос, – сказала я, глядя прямо на Антона и Кирилла. – Юридический. О девочке.

Антон отложил планшет, его лицо стало внимательным.

– Слушаем.

Я глубоко вдохнула.

– Ее привезла сюда бабушка. Больная женщина, после инсульта, которая физически не может о ней заботиться. Я видела ее – она с трудом передвигается, правая рука почти не работает. Отец… – я запнулась на этом слове, потом заставила себя продолжить, – отец от нее фактически отказался. Бросил здесь и ушел. И я не знаю… – я сжала руки в кулаки под столом, – я не знаю, что мне делать с точки зрения закона.

Кирилл склонил голову набок, изучая меня.

– Что именно вас беспокоит?

– Мне нужно оформить какие-то документы? – слова полились сами. – Опеку? Попечительство? Как сделать так, чтобы не было проблем ни с ним, которому она явно не нужна, ни с органами опеки? Потому что… – я посмотрела на них всех троих, потом на Алексея, – потому что девочке больше некуда идти. И она останется здесь.