– Для меня они и есть соседи. Незваные и вечные, – дерзко ответила я, глядя ему прямо в глаза.

– Отдай её мне, Святозар! – не выдержал Милаш, шагнув вперёд. – Я выбью из неё всю эту дурь! Будет у меня в тереме полы мыть да сапоги чистить! А ночью… ночью будет молитвы читать, грехи замаливать! Клянусь, через месяц станет шёлковой!

Он жадно смотрел на меня, и я видела в его глазах не только похоть, но и желание унизить, растоптать то, что ему не досталось. Он хотел сломать меня за мой плевок, за моё сопротивление.

Святозар наконец повернул голову и окинул брата долгим, тяжёлым взглядом. На его тонких губах появилась тень улыбки, но от неё по моей спине пробежал мороз. Это была улыбка волка, смотрящего на зарвавшегося щенка.

– Ты, братец, всегда мыслишь желудком да тем, что ниже, – с ледяной усмешкой проговорил он. – Тебе бы лишь девку в постель затащить да потешить свою требуху. А я мыслю о казне. О порядке. О пользе для княжества.

Он снова повернулся ко мне. Его взгляд стал жёстким, как сталь.

– Духов, говоришь? Лира, а родители у тебя кто? – кивнул Святозар, пристально смотря мне в глаза. Его взгляд был словно бурав, пытающийся проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки души. Я не отвела взгляд, встречая его стальную волю своей, болотной, вязкой и упрямой.

– Кто был, того уж нет, – брякнула я под нос, но так, чтобы он точно услышал. Каждое слово было маленьким, острым камнем, брошенным в его сторону.

– А родом откуда? С этих мест? – не унимался он, его интерес был уже не праздным, а цепким, хищным.

Я обвела взглядом сырые стены, гнилую солому, остывающее тело Сиры.

– Такой меня болота породили…

– Остра на язык, не отнять, – задумчиво протянул великий князь, склоняя голову то направо, то налево, словно примериваясь. – Вот только… лицо мне твоё знакомым кажется. Давно не видал, но помню. Глаза… – он на миг замолчал, вглядываясь так пристально, что мне стало не по себе. – Такого цвета не видал. Вернее, видал, только у двух человек. У одной девчонки, совсем мала была тогда, когда видал её последний раз, и у её отца. Знатный колдун был. Сильный. Он тоже, ежели мне не изменяет память, с духами говорил. Велислав…

Имя ударило меня под дых, вышибая воздух из лёгких. Я не хотела, всеми силами старалась сдержаться, но тело предало меня. Я дёрнулась, едва заметно, но этого хватило. Давненько я не слыхала имени своего отца. Признаться, и далее бы не слыхала, вот только князь попал в самую больную точку, от того стало душно, словно кто-то накинул мне на голову тяжёлый мешок.

– Что? – глухо ахнул Милаш, теперь уставляясь на меня с новым, злым подозрением. Его пьяная похоть мгновенно испарилась, сменившись трезвым, животным страхом. – Быть того не может, змеёныш тот канул в болотах…

Он осёкся на полуслове. Я видела, как в его мутных глазах бешено закрутились шестерёнки, сопоставляя дважды два. Шрам на моей скуле. Мой возраст. Имя отца. Он тоже вспомнил. И теперь уже смотрел на меня налитыми кровью глазами, в которых плескался первобытный ужас убийцы, встретившего призрак своей жертвы. Краг тоже побледнел, его лоснящееся лицо приобрело землистый оттенок.

– Выжила, значит? – прохрипел он, и это был не вопрос, а констатация самого страшного для него факта.

– Ага, значит, она самая… его дочь… – победно, с кривой, хищной ухмылкой подытожил Святозар. Он наслаждался этим мигом, как гурман наслаждается редким вином. Он смотрел на брата и боярина, и в его глазах плясали злые, весёлые огоньки. – А ты её… как девку сенную завалить желал. Эх, Милаш, я тебя, считай, от быстрой расправы спас. Кто его ведает, чтобы она с тобой сотворила без амулета подчинения? Дочка Велислава – это тебе не крестьянка с поля. С такими надобно осторожнее.

– Уж, спасибо, брат, подсобил… – пробормотал Милаш, не сводя с меня пытливо-злобных, полных ненависти глаз. В его взгляде теперь смешались страх, злость и какая-то новая, извращённая жадность. Он больше не видел во мне просто девку. Он видел опасную тварь, которую во что бы то ни стало нужно загнать в клетку.

– Дело твоё, Милаш, но я бы сотню раз подумал, нужна ли такая в хозяйстве, даже ежели для постели хороша… – протянул Святозар, с явным удовольствием наблюдая за терзаниями брата. – Такая… игрушка может и пальцы откусить. Вместе с рукой.

– Ничего, – прошипел Милаш, облизнув пересохшие губы. – Зубки мы ей быстро обломаем. Все до единого. Я знаю, как с такими ведьмами обходиться. Отец её тоже был силён, да только и его на нож посадили. И эта сядет. Куда я скажу.

Святозар хмыкнул, довольный произведённым переполохом. Теперь он знал слабое место брата и его покровителя. И знал мой главный секрет. Он владел ситуацией полностью. Он не просто наблюдал, он дирижировал этим маленьким спектаклем унижения и страха.

– Толпа на площади требует крови, – напомнил он, возвращаясь к своему первоначальному плану, который теперь обрёл новые, куда более интересные краски. – Они видели смерть, они напуганы. И им надобно дать то, что их успокоит. Костёр – это, конечно, зрелищно, но дымно и невыгодно.

Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как мы все – я, Милаш и Краг – замерли в ожидании его вердикта.

– Вот что… – Святозар отбил пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой какой-то свой, внутренний ритм. – Завтра на площади будет большая ярмарка, и невольников продавать станут… И её выставим.

Я замерла, не веря своим ушам. Продавать. Как скотину. Как вещь.

– А там, кто больше даст, тому и достанется, – продолжил он, и его голос был абсолютно бесстрастен, словно он говорил о мешке с зерном. – Польза казне, и толпа довольна будет – ведьму не отпустили, а продали в рабство. Всё по закону. Всё чинно.

– Что?! – взревел Милаш. – Продавать?! Да я её… Да я за неё…

– А ты, братец, ежели так сильно её желаешь, можешь поучаствовать в торге, – глаза Святозара сверкнули злым, насмешливым огоньком. – Наравне со всеми. Коли денег хватит, конечно. А то, я слышал, ты намедни в кости опять проигрался. Или у боярина Крага займёшь? Он, я вижу, тоже к девице неравнодушен.

Это был удар под дых. Публичное унижение. Милаш побагровел до корней своих редких, сальных волос. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни слова. Краг же сжал кулаки так, что побелели костяшки, и бросил на князя взгляд, полный яда.

– А ежели никто не пожелает купить такую… диковинку, – Святозар снова окинул меня оценивающим взглядом, – тогда – на плаху! Чтобы другим ведьмам неповадно было детей изводить. Справедливость должна восторжествовать. В том или ином виде.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Слуга с фонарём поспешил за ним. Милаш бросил на меня взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что я поняла – он скорее даст меня сжечь, чем позволит кому-то другому купить. Он прошипел что-то похожее на проклятие и вывалился из камеры следом за братом. Краг задержался на мгновение, его глаза впились в меня, как два раскалённых гвоздя, обещая муки и смерть. Затем и он исчез в темноте коридора.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Засов со скрежетом встал на место.

Я осталась одна. В тишине. Рядом с остывающим телом единственного близкого мне существа.

Я медленно опустилась на колени. Слёз больше не было. Горя тоже. Внутри выжженной дотла души остался лишь холод. Холодное, твёрдое, как камень, осознание.

Всю жизнь я была вещью. Для отца – разочарованием, пустышкой, сосудом для непонятной силы. Для Милаша и Крага – объектом похоти, игрушкой, которую можно сломать. Теперь для великого князя – товаром. Пешкой в его изощрённой игре, которую он двигает, чтобы уязвить других, более сильных игроков. Он не просто продаёт ведьму, он выставляет на позор своего брата и его покровителя, заставляя их либо раскошелиться, либо признать своё поражение.

Завтра меня выведут на помост, будут оценивать, как лошадь, щупать, как рабыню, торговаться за мою душу.

Я прижалась лбом к холодным, мокрым прутьям решётки. Нет. Они не получат мою душу. Они могут купить моё тело, заковать его в цепи, заставить работать до седьмого пота. Но то, что было внутри… то, что видит духов и слышит шёпот ветра, то, чему учила меня Сира… это останется моим.