Его лицо из багрового стало сизым. Упоминание о карточном долге здесь, на людях, перед сотнями глаз, было хуже пощёчины. Это было публичное клеймение. Он проиграл мне тогда не только деньги, но и честь, поставив на кон слово княжича и не сдержав его.

– А ты мне девку уступи, и я по своим долгам живо рассчитаюсь! – прошипел он, пытаясь выкрутиться, но его голос прозвучал жалко.

Тут рядом со мной рыкнул Абдула, с силой хлопнув себя по бедру, где обычно висел туго набитый кошель с монетами. Его огромная ладонь ударила по пустому месту. Взгляд шамана метнулся вниз, и его лицо на миг исказилось от изумления, а потом – от чистой, незамутнённой ярости.

– Вот же ж, проныра, – пробормотал друг, и я лишь успел заметить, как в толпе, юрко маневрируя между тучными купчихами и бородатыми мужиками, мелькнула тощая фигурка мальчишки в мешковатых штанах. Абдула, издав гортанный боевой клич, от которого шарахнулась даже ближайшая лошадь, сорвался с места и метнулся за ним, расталкивая зевак своими могучими плечами. – Держи вора! Шайтанёнок!

Я даже не повернул головы. Милаш был на грани. Его нужно было дожать.

– Так что, княжич? – ядовито-ласково поинтересовался я. – Готов перебить мою ставку? Или слово твоё стоит дешевле этой девчонки?

Это был удар под дых. Я не просто торговался. Я публично выставлял его нищим лжецом. Я видел, как в его свиных глазках борются жадность, похоть и панический страх перед унижением. И страх победил. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, прохрипел что-то похожее на проклятие, развернулся и, расталкивая своих же людей, стал пробиваться прочь от помоста. Он сбежал, поджав хвост. Краг проводил его долгим, разочарованным взглядом, а затем его холодные глаза впились в меня. В них не было злости. Только расчёт и холодное любопытство хищника, заметившего нового, непредвиденного игрока на своей территории.

– Тысяча серебром! Раз! Два! – затараторил торговец, боясь, что я передумаю. – Три! Продано почтенному купцу!

Удар деревянного молотка прозвучал как приговор. Для неё. И для всех тех, кто стоял на моём пути.

Я шагнул вперёд, вынимая из-за пояса тяжёлый, туго набитый кошель. Он был предназначен для другого – для покупки оружия и припасов, но сейчас у меня в руках была куда более важная вещь. Я не стал отсчитывать монеты. Я просто развязал кожаные тесёмки и высыпал на стол торгаша звенящий, серебряный поток. Монеты посыпались на доски, несколько скатилось на землю, и какой-то мальчишка тут же кинулся их подбирать, получив пинок от стражника.

– Здесь больше, – коротко бросил я. – Сдачи не нужно.

Торгаш захлебнулся от жадности, его руки загребли серебро, глаза блестели, как у сороки, почуявшей добычу.

Толпа медленно, неохотно расступалась, когда я направился к помосту, чтобы забрать свой товар. Абдула вернулся в тот самый момент, когда я уже поднимался по скрипучим ступеням – злой, как степной пожар, и тяжело дышащий.

– Ушёл, шайтанёнок! Ловкий, как ласка! Кошель срезал чисто! Будто и не было! – прорычал он, вытирая пот со лба. – Но я его запомнил! Глазастый, вертлявый… поймаю – уши надеру!

– Спокойно, брат, – я положил руку ему на плечо. – Деньги – пыль. Мы заработаем ещё. Главное, что ты вернулся цел.

– Дело не в деньгах! – рыкнул Абдула, но уже тише, в его глазах вспыхнул азартный огонёк. – Дело в чести! Меня обвёл вокруг пальца какой-то сопляк! Но какова работа! Чистая, брат, чистая!

Я усмехнулся:

– Значит, сопляк был не промах. Уверен, мы о нём ещё услышим. Такие таланты в этом городе на дороге не валяются.

Я подошёл к ней. Девчонка дёрнулась, когда стражники, грубо схватив её с двух сторон, попытались заломить ей руки за спину. Она не кричала, только зашипела, как дикая кошка, и попыталась укусить одного за руку. Я сделал стражникам знак отойти.

– Я её сам заберу, – мой голос прозвучал властно, и они, поклонившись, попятились.

Я остался с ней один на один на этом позорном помосте. Она смотрела на меня исподлобья, тяжело дыша. В её глазах была буря. Ненависть, страх, вызов и… крупица любопытства.

Я протянул руку, но не к ней, а к невольничьему обручу на её шее. Замок был простым. Я подцепил его ногтем, и он со щелчком открылся. Я снял тяжёлый, ржавый металл и отбросил его в сторону. Он со звоном ударился о доски помоста.

Она вздрогнула, её рука невольно метнулась к шее, к тому месту, где только что был знак её рабства. Она не понимала.

Затем я протянул руку и коснулся шрама на её скуле. Тонкий, белый, старый. Отцовский подарок, не иначе. Мои пальцы были жёсткими, мозолистыми от рукояти меча, но прикосновение – лёгким, почти невесомым. Она отшатнулась, как от огня, но я не убрал руку, а провёл по линии шрама до самого виска. Её кожа была холодной, но под моими пальцами я почувствовал, как по ней пробежала дрожь.

Я усмехнулся краешком губ, но глаза мои остались холодными.

– Боишься? – тихо спросил я, так, чтобы слышала только она. – Правильно. Бойся.

Я развернулся и пошёл прочь с помоста, даже не оглянувшись, уверенный, что она последует за мной. Абдула, что-то ворча себе под нос про вороватых мальчишек, шагал рядом.

Я чувствовал её взгляд на своей спине – колючий, полный ненависти и вопросов. Пусть. Пусть ненавидит. Ненависть – хорошее топливо.

Я не знал, что за тварь сидит в ней, какой силой она владеет на самом деле. Но одно я понял точно, глядя, как она стоит на помосте, одна против всего мира. Этот человек, Велислав, её отец, создал не просто оружие. Он создал идеальную ловчую душ.

И теперь эта ловчая принадлежала мне.

ЛИРА

– Она моя, – пророкотал он, и эти два слова, брошенные вместе с мешком золота, ударили по мне сильнее пощёчины. Они выжгли на моей душе клеймо. Моя. Словно я была вещью, скотиной, безвольной куклой, которую можно купить, чтобы потом сломать.

Меня грубо стащили с помоста. Ноги подкосились, и я едва не рухнула на грязные, утоптанные тысячами ног доски. Один из стражников, дюжий мужик с лицом, побитым оспой, принёс то, отчего у меня внутри всё похолодело – тускло поблёскивающее бронзовое невольничье обручье, испещрённое колдовскими знаками. Я видела такие на руках рабов, которых гнали через наш город на юг, в жаркие земли. Видела, как один неосторожный жест, одно слово неповиновения – и человек падал на землю, корчась от невидимой боли, которую посылал ему хозяин через этот проклятый металл.

– Стой, – голос моего нового владельца остановил стражника, уже протянувшего ко мне свои лапы. Голос был ровным, безэмоциональным, как будто он приказывал подать ему коня, а не решал мою судьбу. – Я сам.

Он забрал у стражника тяжёлый браслет. Руны, вырезанные на металле, казались холодными и мёртвыми. Недолго думая, он вынул из-за пояса короткий нож, и я невольно сжалась, ожидая удара. Но он неторопливо провёл лезвием по подушечке собственного большого пальца. Выступила тёмная, густая капля крови. Он сжал обручье в кулаке, втирая кровь в одну из главных рун, похожую на сплетение шипастых ветвей. Металл на мгновение тускло вспыхнул изнутри алым светом, словно жадно впитал её, признавая нового повелителя.

– Кровная привязка, – одобрительно хмыкнул торгаш, слюнявя палец и продолжая пересчитывать своё нежданное богатство. – Мудрое решение для такой дикарки. Теперь будет знать хозяина. Будет шелковой.

«Хозяин». Слово ударило, как плеть. Я дёрнулась, но стражники, что ещё держали меня за локти, вцепились крепче. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогой, пылью и холодной сталью. Он взял моё запястье. Его пальцы были сильными и холодными, как стальные тиски. Я попыталась вырваться, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Холодный металл обруча обхватил мою руку. Щёлкнул замок, спрятанный в узоре. Всё было кончено. Я стала вещью. Его вещью.

– Идти сама можешь? – спросил он, и в его голосе не было ни злости, ни жалости. Ничего. Пустота.

Я молча, с вызовом глядя ему в глаза, резко кивнула и с силой вырвала руки из хватки стражников. Он бросил им ещё несколько мелких монет, которые те проворно словили на лету.