В центре горницы, в неровном, дёрганом свете дюжины сальных свечей, стоял он. Колдун Велислав. Его тень на стене корчилась, изламывалась, походила на громадного, омерзительного паука, что уже сплёл свою липкую, невидимую сеть вокруг моей матери, княгини Рады. Она стояла напротив него, хрупкая и бледная, словно вырезанная из воска фигурка, и смотрела на колдуна с такой отчаянной, последней надеждой, что у меня самого заходилось сердце в груди.

– Умоляю, Велислав… скажи, что это неправда, – её голос, обычно такой ровный и властный, сейчас дрожал и срывался, как у напуганного ребёнка. – Скажи, что мой муж, князь Лютомир, не предатель. Он не мог… Я знаю его, он не мог! Призови его дух, пусть он сам всё скажет! Прошу тебя! Золото, земли, всё, что у меня осталось… всё твоё, только докажи его невиновность!

Велислав медленно, с какой-то гнусной, показной скорбью, от которой у меня к горлу подкатила тошнота, воздел руки к потемневшему от копоти потолку.

– Духи не терпят суеты, княгиня, – пророкотал он, и его голос, казалось, заставил пламя свечей испуганно пригнуться. – Граница между Явью и Навью тонка и опасна. Тревожить тех, кто ушёл, – великий грех и риск. Но ради вашей скорби и чести вашего рода я рискну потревожить покой теней.

Он начал ритуал. Я, затаив дыхание до боли в лёгких, видел всё. Горький, удушливый дым от сожжённых на медном блюде трав, который вился по полу ядовитыми змеями, щекоча мне ноздри. Руны, что он чертил на досках толчёным углём, и как они вспыхнули синеватым, мертвенным огнём, когда он окропил их кровью из надреза на собственном пальце. Воздух в комнате стал холодным, плотным, словно мы опустились на дно ледяного озера. А потом появилась тень… тень, что отделилась от стены, загустела, обретая смутные, колеблющиеся очертания моего отца.

Я слышал его голос – призрачный, далёкий шёпот, слова, прорвавшиеся сквозь пелену, разделяющую миры. Это был не звук, а скорее эхо, рождавшееся прямо в голове. Он не каялся. Он кричал! Его бестелесный голос был полон боли, ярости и отчаяния. Он кричал о подставе, о подлоге, о том, что казна была похищена до того, как он принял её под свою охрану, по прямому приказу…

– Милаш! – прошелестел призрачный голос, и это имя прозвучало, как удар хлыста. – Это всё Милаш, брат великого князя! Он подкупил стражу… и Краг ему шептал в ухо, как лучше всё обставить… Предатели! Они предали всех!

Моё сердце забилось раненой птицей, готовой вырваться из груди. Матушка будет спасена! Честь отца будет восстановлена! Я уже готов был выскочить из своего укрытия, закричать, что я тоже слышал, что всё теперь будет хорошо…

Но ритуал закончился. Тень отца истаяла, растворилась в полумраке, словно её и не было. И Велислав, медленно повернувшись к моей матери, скривил губы в подобии сочувственной, скорбной улыбки, которая была страшнее любого оскала.

– Мне жаль, княгиня, – выдохнул он ложь, пропитавшую сам воздух в комнате, сделав его густым и удушливым. – Дух вашего мужа во всём признался. Он похитил казну и готовился предать великого князя, вступив в сговор с врагами на границе. Он проклят и обречён на вечные скитания за свою измену.

Надежда в глазах матери погасла. Не угасла, не померкла – она будто разбилась на тысячи осколков, оставив после себя лишь чёрную, бездонную пустоту. Она медленно, словно сломанная кукла, у которой перерезали все нити, опустилась на колени. Её тихий, беззвучный плач, сотрясавший худые плечи, был страшнее любого крика, любого вопля. Это плакала не женщина. Это плакала умирающая душа.

Я хотел выбежать, закричать, что это ложь, что этот колдун – подлый обманщик, но тело онемело от ужаса и всепоглощающей, ледяной ненависти. И в этот самый миг холодные, всевидящие глаза колдуна метнулись к портьере, прямо туда, где я прятался. Наши взгляды встретились на долю секунды. И я с леденящим душу ужасом понял – он знает, что я здесь. Он видел и слышал всё. И он позволил мне видеть. Он наслаждался не только горем моей матери, но и моим детским бессилием, моим ужасом. В его взгляде не было угрозы. Там было нечто худшее – холодное, расчётливое презрение и обещание молчания, купленного моим страхом.

В ту ночь, когда люди Милаша пришли забирать наше поместье, матушка умерла. Просто легла на кровать, отвернулась к стене и больше не проснулась. Лекарь сказал – от разрыва сердца. А я, прячась в лесах, согреваясь у стынущего тела своего единственного верного пса, павшего от стрелы одного из дружинников, поклялся на её ещё не остывшей могиле, что найду каждого, кто был причастен к этой лжи. Каждого, кто пировал на костях моей семьи.

И последним в моём списке будет он. Тот, кто посмел оболгать дух моего отца. Я не просто убью его. Я вырву его душу из Нави, заставлю кричать правду до тех пор, пока его призрачный голос не охрипнет. Я стану для них всех судьёй и палачом.

Годы спустя, в редкие часы беспокойного сна, ко мне иногда приходит призрак матери. Она кладёт мне на плечо свою прозрачную, холодную руку и шепчет одни и те же слова, ставшие смыслом моей жизни, моей единственной молитвой:

«Месть не умерла, сын мой, она только спит в твоей крови, ожидая часа, когда ты станешь достаточно сильным, чтобы её накормить».

ЛИРА

– Не жмись к прилавку, дитятко, будто вор у позорного столба, – голос у Сиры был тихий, шуршащий, как сухая листва под ногами, но я всё равно вздрогнула, инстинктивно вжимая голову в плечи. – Выпрямись. Ты травы продаёшь, а не душу свою прячешь. Хотя… – она сделала паузу, и в её выцветших, почти прозрачных глазах мелькнула тень древней, как сами топи, печали, – …иногда это одно и то же.

Легко ей было баять. Её лицо – пожелтевший пергамент, испещрённый такими глубокими морщинами-рунами, словно сама жизнь вырезала на нём свои самые сокровенные тайны. Её никто в этом шумном, гомонящем, пахнущем мёдом, навозом и пряженым тестом городе не помнил молодой. Она была частью пейзажа, как старый замшелый валун на обочине. А моё лицо… моё лицо я прятала под глубоким, пропахшим дымом и болотными травами капюшоном старого плаща, и мне казалось, что каждый встречный, каждый зевака, каждая торговка с подведёнными углём бровями норовит заглянуть под него, чтобы узнать, опознать, ткнуть грязным пальцем. Четырнадцать лет прошло с той страшной ночи, когда я, семилетняя, получила первую отцовскую пощёчину за пролитое молоко, и семь лет с той, когда я, уже четырнадцатилетняя, босиком бежала к спасительным Чёрным Топям, оставив за спиной предсмертный крик отца. Но страх никуда не делся. Он жил во мне, свернувшись холодным, скользким змеёнышем под самыми рёбрами, и просыпался, жадно впиваясь ледяными зубками в сердце всякий раз, когда мы покидали спасительную сень нашего леса.

Ярмарка ревела, гудела, пела на сотню голосов, и этот многоголосый рёв был для меня пыткой. Скоморохи на ходулях, размалёванные, как языческие идолы, выкрикивали солёные, на грани скабрезности шутки. Пузатый торговец в шёлковой рубахе, подпоясанный так туго, что казалось, вот-вот лопнет, до хрипоты расхваливал заморские ткани, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. В воздухе стоял густой, плотный запах дымка от жаровен, где шипели, истекая жиром, колбасы, смешиваясь со сладкой сытой, кислым духом пролитого пива и острым, неизбывным запахом лошадиного пота. Люди смеялись, толкались, ругались, торговались – они жили. А я стояла у нашего скромного прилавка, заставленного пучками сушёных трав, склянками с мазями и берестяными туесками с кореньями, и чувствовала себя призраком. Чужой, бесплотной тенью на этом яростном празднике жизни.

– Корень одолень-травы почём, ведунья? – к нашему прилавку, пошатываясь, подошёл дюжий мужик с такой густой рыжей бородой, что в ней, казалось, мог бы свить гнездо целый выводок воробьёв. От него за версту несло хмелем и луком.

– Тебе, мил человек, от чего одолевать надобно? – Сира прищурила свои светлые, всевидящие глаза, разглядывая его так пристально, словно видела не только красную от выпитого рожу, но и всё его тёмное, замутнённое нутро. – От хвори телесной али от тоски душевной? Или, может, от жены сварливой?