– Пшёл вон, отребье! – прошипел он так, чтобы слышал только тот, кому это предназначалось.

Наёмник отлетел назад, едва не упав в грязь. Его лицо, до этого угодливое, побагровело от унижения и ярости. Он сплюнул под ноги, злобно зыркнул на сияющую спину княжича и, что-то бормоча под нос, развернулся и зашагал прочь от площади, в сторону кривой улочки, где ютились самые грязные корчмы. Идеально. Обиженный, униженный и наверняка жаждущий залить свою обиду дешёвой брагой – лучшего источника не придумаешь.

Я последовал за ним. Прежде чем нырнуть в смрадный полумрак питейного заведения, я задержался на мгновение в подворотне. Сдёрнул добротный дорожный плащ, бросив его в угол. Резким движением взъерошил волосы, придавая им вид давно нечёсаной гривы. Затем, ухватив ворот собственной рубахи из тонкого льна, с силой дёрнул, отрывая край. Теперь я выглядел не как княжич-изгнанник, а как один из сотен таких же бродяг и наёмников, ищущих работу и выпивку.

Корчма «Кривая кобыла» встретила меня запахом прокисшей браги, пота и жареного лука. Гавр – так, кажется, звали этого мужлана – уже сидел за липким столом в углу и залпом осушал глиняную кружку. Я подошёл, тяжело опустился на лавку рядом, не напротив, а именно рядом, как садятся к приятелю, и кивнул пробегавшему мимо чумазому мальчишке-слуге.

– Две кружки лучшей браги, щенок. Да поживее. И съестного какого-нибудь.

Гавр искоса зыркнул на меня мутными глазами.

– Мы вроде не знакомы, – буркнул он.

– А чего знакомиться-то? – хмыкнул я, принимая от мальчишки две дымящиеся кружки. Одну пододвинул ему. – Видел, как тебя княжич умыл. Не любит знать нашего брата, вояк. Только когда грязное дело сделать надо, тогда мы им нужны. А потом – отребье. Знакомая песня, – понимающе кивнул я.

Мои слова попали в цель. Гавр злобно стукнул кружкой по столу.

– И не говори! – прорычал он, прикладываясь к браге. – Когда надобно глотки резать да свидетелей убирать – так мы первые друзья. А как напомнить о себе вздумаешь, так он тебя сапогом в рыло! Падаль!

Я молча отхлебнул пойло, которое лишь отдалённо напоминало брагу. Мы посидели так с минуту, в напряжённом молчании, которое скрепляет обиженных мужчин лучше любых слов. Мальчишка принёс миску с жирным, дурно пахнущим варевом.

– Работы нет ни черта, – пожаловался я, ковыряя ложкой в миске. – Везде тишь да гладь. А руки-то помнят, как рукоять меча держать. Да и кулаки чешутся. А кормиться чем-то надо. Не чураюсь ничего, знаешь ли.

Гавр поглядел на мои руки, на широкие плечи. Оценил. В его пьяных глазах промелькнул интерес.

– С кулаками, говоришь, ладишь? – он хмыкнул. – Это дело. У меня тут есть пара ребят, тоже без дела маются. Может, и сладимся. Нынче купчишки жирные по дорогам шастают, а охраны – кот наплакал. Можно и потрясти карманы.

– Можно, – согласился я. – Дело нехитрое.

Мы выпили ещё по одной. Потом ещё.

Я почти не пил, лишь делал вид, пригубив, а сам незаметно выливал часть на грязный пол, пока Гавр осушал кружку за кружкой, становясь всё более разговорчивым. Он жаловался на жизнь, на подлость князей, на то, как его, бывалого воина, отшвырнули, как пса. Слово за слово, вопрос за вопросом, я подводил его к тому, что меня интересовало. Я прикидывался своим в доску, и он поверил.

– …а ведь я ему тогда услужил, как никто! – бахвалился Гавр, размазывая по столу пролитую брагу. – Когда этот… Велислав-колдун… стал много о себе понимать. Думал, раз он князю Асгейру наплёл с три короба, так теперь за яйца и самого Милаша держать будет! Ха! Княжич нам тогда мешок серебра отвалил, говорит: «Уберите его. И выродка его тоже. Чтоб и духу не осталось».

Мои пальцы под столом сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь. Я заставил себя сохранить на лице бесстрастное выражение.

– И что, убрали? – лениво поинтересовался я.

– Колдуна-то? Как пить дать! – икнул Гавр. – Я ему сам клинок меж рёбер вогнал. А вот девка… змеёныш… сбежала. Мы её почти взяли, а она как закричит… и тут, зуб даю, из воздуха тень соткалась! Баба какая-то призрачная, плачет, а у нас от её слёз волосы дыбом встали! Мы и опешили. А она – шмыг в темень, и поминай как звали. Семь лет прошло… И вот она, на площади. Подросла, а глаза те же, ведьминские. И шрам тот же, от папаши её остался, я помню, он её перстнем прикладывал. Я к Милашу – мол, вот она, нашлась! А он… сапогом меня! Видать, не хочет старое ворошить, жирная свинья! А может, себе девку забрать захотел, он до них охоч…

Он выложил мне всё. Всё, что мне было нужно, и даже больше. Подтвердил имя предателя – Милаш. Рассказал об убийстве свидетеля. И главное – подтвердил, что девчонка не просто дочь колдуна, а носительница какой-то невиданной силы. Той самой, что мне нужна.

Когда мы, пошатываясь, вышли из корчмы, на город уже опустились густые сумерки. Гавр обнял меня за плечи, как лучшего друга.

– Пойдём, я тебя со своими познакомлю… – бормотал он. – Ты мужик правильный… Мы с тобой… мы с тобой… О! Гляди!

Он вдруг замер, уставившись в тёмный проулок, куда как раз сворачивал одинокий прохожий в добротном кафтане. В глазах наёмника вспыхнула жадная, хищная искра. Он выпустил меня и, пригнувшись, бесшумно скользнул в темноту.

Я мрачно наблюдал, как Гавр подкрался к мужику сзади и коротко, со знанием дела, ударил его рукоятью ножа по затылку. Тело обмякло и мешком рухнуло на землю. Гавр склонился над ним, собираясь перевернуть и, видимо, добить, чтобы забрать кошель.

Я шагнул в проулок. Тень выскользнул из-за моей спины, беззвучно встав над поверженным телом прохожего, его рык был похож на скрежет камней.

– А ты чего встал? Помо…

Гавр было повернулся, но договорить не успел. Мой кулак врезался ему в висок. Коротко, жёстко и безжалостно. Наёмник рухнул рядом со своей жертвой, не издав ни звука.

Я вернулся в нашу корчму. Абдула ждал, перебирая свои чётки из чёрного агата. Он поднял на меня вопросительный взгляд.

– Она – дочь Велислава, – тихо сообщил я. – И она – Ловчая. Или что-то похуже.

– Что с наёмником?

– Он больше никому ничего не расскажет, – отрезал я. – Святозар приказал бросить ведьм в темницу. Завтра будет решать их судьбу. Это наш час, Абдула. Мы должны её забрать.

Месть обрела плоть. У неё было лицо девчонки со шрамом на скуле и глазами цвета болотного омута. И я заберу её себе. Она станет моим ключом от врат Нави. Моим оружием. Моим приговором.

Она станет моей Ловчей. И неважно, какой ценой.

ЛИРА

– Не плачь, дитятко…

Сухие, потрескавшиеся губы Сиры едва шевелились, а её тихий, шелестящий шёпот тонул в густой, пропитанной сыростью и отчаянием тишине. Её голова, такая лёгкая, почти невесомая, лежала у меня на коленях, а седые, слипшиеся от крови и грязи волосы щекотали мне пальцы, которыми я судорожно пыталась удержать последние крупицы её тепла. Я поднесла к её рту фляжку с водой, которую вымолила у стражника в обмен на последнее, что у меня было – обещание не насылать на его детей порчу, но вода лишь стекала по её запавшему подбородку, смешиваясь с грязью на щеке. Она не глотала. Её тело уже отказывалось принимать жизнь.

– Пей, Сира, умоляю… тебе станет легче… – мой собственный шёпот был рваным, похожим на скрежет камня о камень, он тонул в сырой, гулкой тишине темницы, которая пахла вековой пылью, гнилой соломой, страхом и мочой. Единственный факел, воткнутый в ржавое кольцо у решётки, отбрасывал на каменные, мокрые от конденсата стены дёрганые, уродливые тени, превращая нашу камеру в медленно пережёвывающую нас пасть неведомого чудища.

– Легче… уже не станет, – выдохнула она, и её выцветшие, но всё ещё поразительно ясные очи на миг сфокусировались на моём лице, словно собирая последние силы, чтобы заглянуть мне прямо в душу. – Не плачь, Лира. Не трать на них свою воду. Твои слёзы – это сила. Не раздавай её даром. А тебе надобно быть камнем. Твёрдым. Острым. Чтобы о тебя ломали зубы и когти.