Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

– Ты умён, княжич. Да, не всё. Я хочу, чтобы ты снял его. Прямо сейчас.

Я замер. Этого я не ожидал. Лишить себя единственного рычага давления? Единственной гарантии её покорности? Это было безумие.

– Нет, – отрезал я. – Он останется. Как залог того, что ты не сбежишь при первой же возможности.

– Тогда сделки не будет, – так же ровно ответила она, снова взявшись за свой нож. – Я не могу быть партнёром, оставаясь в ошейнике. Это не партнёрство, а просто более вежливое рабство. Либо ты доверяешь мне, либо можешь и дальше пытаться сломать меня силой. Но как сказал твой друг, сломанное оружие бесполезно. Выбирай, княжич. Прямо сейчас.

Она смотрела на меня в упор, и я тонул в этом взгляде. Она бросила мне вызов, поставила на кон всё. И я вспомнил слова Абдулы. Вспомнил уродливые шрамы на её спине. Вспомнил собственное унижение в рабстве. Она была права. Проклятье, она была права.

Скрепя сердце, я вытащил из-за пояса маленький ключ. Её глаза расширились от удивления.

– Повернись, – глухо приказал я.

Она колебалась, но всё же медленно развернулась ко мне спиной. Я шагнул, оказавшись совсем близко. Мои пальцы дрогнули, когда я коснулся холодного металла на её шее. Под ним кожа была воспалённой и красной. Я вставил ключ в крошечный замок. Щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Я снял тяжёлый бронзовый обруч. Она вздрогнула и медленно потёрла шею, где остался уродливый красный след.

– Теперь договорились? – мой голос был хриплым.

Она медленно обернулась. На её лице было странное выражение – смесь недоверия, удивления и чего-то ещё, чего я не мог разгадать. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Договорились, – тихо подтвердила она.

Я, повинуясь внезапному порыву, протянул ей руку. Она смотрела на мою ладонь целую вечность. А затем её холодные, тонкие пальцы коснулись моей кожи. Её рукопожатие было на удивление крепким и уверенным.

Наш договор был заключён. Договор, скреплённый ненавистью, болью и жаждой мести. И я ещё не знал, что это рукопожатие, этот тихий щелчок замка изменили всё.

ЛИРА

– Приехали, – голос Богдана, ровный и лишённый всяких чувств, вырвал меня из липкого кокона мыслей. – Дальше пешком.

До этого момента дорога до Чёрной реки молчала. Молчала так оглушительно, что в ушах звенело от напряжения. Скрип сёдел, фырканье уставших лошадей да глухой, вязкий стук копыт о раскисшую от недавних дождей землю – вот и вся наша беседа на протяжении нескольких часов. Я ехала чуть позади, неотрывно наблюдая за двумя широкими, могучими спинами. Богдан, прямой и твёрдый в седле, словно выкованный из того же серого, замшелого камня, что и стены его мрачной крепости. И Абдула, чуть более расслабленный в посадке, но оттого не менее собранный, его плечи покачивались в такт шагу коня, как у огромного, готового к прыжку степного кота. Они не говорили друг с другом. Они не говорили со мной. Они просто двигались к цели, а я была лишь частью их поклажи, живым, дышащим, но, как им казалось, безвольным инструментом.

Молчание давило, заставляя снова и снова прокручивать в голове сцену в подземелье. Унижение от невольничьего обруча, боль, бессильная, клокочущая в жилах ярость. А после – его слова в моей комнате. Сделка. Партнёрство. Месть за месть. Я вцепилась в это обещание, как утопающий цепляется за гнилую, скользкую корягу. Оно было единственным, что удерживало меня от безумия, от желания всадить тот маленький нож, что я по-прежнему прятала в голенище сапога, ему в спину. Или себе в сердце. Нет, только не себе. Сира бы этого не одобрила.

Сира… Образ её доброго, испещрённого морщинами лица вставал перед глазами, и слёзы обжигали веки, но я упрямо смаргивала их, не давая скатиться по щеке. Не здесь. Не перед ними. Я должна была отомстить. За неё. За её тепло, за её уроки, за её жизнь, так подло и бессмысленно оборванную на грязной соломе в темнице. И если для этого придётся заключить сделку с самим дьяволом, сойти в Навь и вытащить оттуда за волосы дюжину неприкаянных душ для этого безжалостного княжича – я это сделаю. Но я чувствовала, как каждый шаг по этому пути будет выжигать мою собственную душу дотла. Я это знала. И принимала.

Мы стояли на краю оврага, заросшего чахлым кустарником и потемневшим от вечной сырости мхом. Внизу, в молочном, клубящемся тумане, угадывалась чёрная, маслянистая лента воды. Чёрная река. Своё название она получила не только за цвет воды, тёмной от торфяников, но и за дурную славу, что тянулась за ней, как погребальный саван. А ещё – за старый горбатый мост, что чернел впереди призрачным скелетом какого-то доисторического зверя. Именно там, по словам Богдана, и обитала наша первая цель.

– Дух ключницы Агнии, – начал он свой инструктаж, пока мы спешивались и привязывали лошадей к низкорослой, скрюченной иве. Его голос был голосом воеводы перед боем – чётким, холодным и не терпящим возражений. – Служила у купца Захара, что якшался с Милашем и помогал ему отмывать ворованное из казны. Купец тот проворовался, а Агния об этом проведала. То ли шантажировать пыталась, то ли просто по глупости проболталась кому не следует. Люди Милаша утопили её прямо здесь, под мостом, обставив всё как несчастный случай. Теперь её дух, одержимый обидой и жаждой мести, топит всякого, кто пытается перейти мост после заката. Особенно женщин.

– Почему женщин? – вырвалось у меня. Вопрос был глупый, профессионально ненужный, но я не могла сдержаться. Чтобы говорить с духом, мне нужно было понять его логику, почувствовать его боль, а не просто знать сухие факты.

Богдан на миг удивлённо вскинул бровь, словно не ожидал от меня вопросов, а лишь слепого повиновения. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же погасло, сменившись привычной отстранённостью. Но он всё же ответил.

– Потому что с купцом тем крутила любовь его жена. Она и выдала Агнию, из ревности и страха, что любовник поделится с ключницей не только тайнами, но и постелью. Дух мстит не тем, кому должен, а тем, на кого похожа его предательница. Души часто бывают до смешного нелогичны в своей посмертной ярости.

Абдула тем временем уже выкладывал на землю свои припасы: мешочки с крупной серой солью и пучками сушёных трав, от которых исходил горьковатый, пряный аромат, мотки верёвки из крапивы, вываренной в особом составе, и небольшой костяной амулет, испещрённый сложной вязью рун. Он работал молча, сосредоточенно, его длинные, сильные пальцы двигались быстро и точно. Он присел на корточки и начал чертить на земле, прямо у входа на мост, защитный круг. Не такой сложный и многослойный, как в подземелье, но всё же внушающий трепет своей идеальной геометрией.

– Твоя задача, – Богдан повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжёлым, пригвождающим к месту, как копьё. – Войти на мост. Призвать её. Заговорить. Успокоить. Сделать так, чтобы она тебе поверила. Чтобы подошла близко, на расстояние вытянутой руки. Когда она окажется в пределах досягаемости, мы с Абдулой замкнём ловушку. Поняла?

– Поняла, – просипела я, чувствуя, как ледяной комок подкатывает к горлу. – Я должна её обмануть.

– Ты должна сделать свою работу, – отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. – Ту, за которую тебе обещана награда. Не более. Но и не менее. Запомни, Ловчая, у нас нет права на ошибку. Дух, почуяв ловушку раньше времени, может либо раствориться на месяцы, либо впасть в такую ярость, что снесёт и тебя, и этот мост к праотцам. Так что играй свою роль хорошо.

Он смотрел на меня в упор, и я понимала – он снова проверяет меня. Ждёт, что я взбунтуюсь, откажусь, начну спорить. Но я лишь молча кивнула, плотно сжав губы. Бунта не будет. Не сейчас. Я проглотила свою гордость и свой страх. Я – партнёр. Я выполняю свою часть уговора.

Туман был густым и влажным, он оседал на волосах и одежде мелкими холодными каплями, пах тиной, прелой листвой и речным тленом. Мост оказался ещё старше и ветше, чем казался издали. Скрипучие, подгнившие доски прогибались под моими ногами с жалобным стоном, сквозь широкие щели между ними сочилась холодная, мертвенная дымка, поднимающаяся от воды. Я сделала первый шаг. Второй. Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. Я чувствовала это место. Оно было пропитано горем. Болью. Безысходным отчаянием. Мой дар, моё проклятие, отзывался на эту боль тупой, ноющей тоской в груди, словно старая рана.