От этого места веяло не упадком и запустением, а суровой, целенаправленной силой. Военный лагерь, замаскированный под родовое гнездо. Ловушка, терпеливо ожидающая свою жертву. И я, кажется, догадывалась, кто был в ней главной приманкой.

Мы медленно спустились по склону. Скрипнули, отворяясь, массивные ворота. Во дворе нас встретили не челядь и сенные девушки с поклонами, а десяток суровых, обветренных воинов в стёганых безрукавках поверх кольчуг. На их лицах не было ни радости, ни любопытства. Лишь молчаливое, вышколенное уважение к своему предводителю. Они склоняли головы, когда Богдан проезжал мимо, но их взгляды, цепкие и холодные, провожали меня, скользя по рваной рубахе, по грязи на щеках и задерживаясь на бронзовом обручье на моей шее. Я для них была не гостьей. Я была трофеем. Добычей.

– Расседлайте коней. Накормите. И приберитесь в южном крыле. У нас гостья, – бросил Богдан одному из воинов, спешиваясь с лёгкостью, выдававшей в нём прирождённого всадника.

Слово «гостья» прозвучало как изощрённая насмешка. Яд, завёрнутый в шёлк.

Он подошёл и, не говоря ни слова, властно взял под уздцы мою кобылу. Затем посмотрел на меня. В его очах цвета застывшего свинца не было ничего, кроме приказа.

– Спускайся.

Я подчинилась. Ноги, затекшие от долгой дороги, подкосились, и я едва не упала. Он не подал руки, не поддержал. Просто стоял и ждал, пока я обрету равновесие, словно наблюдая за неуклюжим жеребёнком. Его волк, Тень, который всю дорогу трусил рядом с моей лошадью, подошёл и ткнулся мне в ладонь холодным мокрым носом, словно проверяя, здесь ли я, не сбежала ли снова. Я не отдёрнула руку, лишь устало погладила зверя между ушами. Он был честнее всех людей в этой крепости. Его намерения были просты и понятны – служить хозяину и рвать его врагов.

– Идём, – коротко бросил Богдан и, не оборачиваясь, направился к главному дому – большому, каменному, больше похожему на казарму, чем на княжеские покои.

Я пошла за ним, чувствуя на спине десятки колючих взглядов. Мы вошли в гулкие, полутёмные сени. Внутри дом был таким же, как и снаружи – суровым и функциональным. Дорогие ковры были убраны, стены голы, лишь кое-где на деревянных креплениях висело оружие – мечи, секиры, луки. Пахло деревом, железом и холодной, застарелой пылью.

Мы поднимались по широкой лестнице, наши шаги отдавались гулким эхом в оглушающей тишине. На втором этаже Богдан остановился перед тяжёлой дубовой дверью и толкнул её.

– Это твоя комната.

Я вошла и замерла. Горница была… хорошей. Слишком хорошей для невольницы. Широкая кровать, застеленная мягким одеялом из медвежьей шкуры. Умывальник с медным тазом и кувшином свежей воды. Небольшой стол и стул у окна. В очаге потрескивали поленья, разгоняя сырость и наполняя комнату живым теплом. Чисто, удобно, даже уютно.

Но потом мой взгляд упал на окно. И уют рассыпался прахом.

В оконный проём была вделана тяжёлая кованая решётка. Толстые, чёрные прутья, грубые и прочные, перечёркивали вид на темнеющий лес, превращая пейзаж в тюремный.

– Здесь будет всё, что тебе надобно, – продолжал Богдан, входя следом. Он встал у двери, заложив руки за спину, хозяин в своём доме, тюремщик в своей тюрьме. – Еду будут приносить трижды в день. Воду менять поутру. Ежели что-то понадобится – скажешь стражнику у двери.

Он говорил так, будто обсуждал содержание породистой борзой, а не живого человека.

– Правила простые, – его голос стал жёстче, теряя даже намёк на нейтральность. – Внутри этих стен ты можешь ходить, где вздумается. Кроме моих покоев и оружейной. Но ни шагу за ворота без моего ведома. Попытаешься сбежать ещё раз – я не стану гоняться за тобой по лесу. Я просто заставлю тебя вернуться саму. Поверь, тебе это не понравится.

Он имел в виду обручье. Я это поняла без слов. Кожа на шее похолодела, и я невольно коснулась холодного металла.

– Я ясно выразился? – потребовал он ответа, и в его голосе прозвучала сталь.

Я молча кивнула, не глядя на него. Смотрела на решётку. На свою клетку. Она была просторной и даже позолоченной теплом очага, но от этого не переставала быть клеткой.

– Хорошо. Отдохни. Через час я за тобой зайду. Нужно кое-что тебе показать.

Он вышел, и я услышала, как снаружи тяжело лязгнул засов. Меня заперли. Я подошла к окну и вцепилась пальцами в холодные прутья решётки. Внизу, во дворе, зажигали факелы. Их неровный свет выхватывал из темноты лица воинов, блеск стали, чёрный силуэт огромного волка, что лежал у порога, подняв голову и глядя прямо на моё окно. Он тоже меня стерёг.

Час пролетел как одно мгновение. Я успела лишь смыть с себя дорожную грязь и сменить рваную рубаху на простую, но чистую холщовую, что нашла в небольшом сундуке у кровати. Когда засов за дверью отодвинули, я уже стояла посреди комнаты, готовая ко всему.

Вошёл Богдан. Он тоже переоделся – в простую кожаную безрукавку и свободные штаны. Без доспехов и дорожного плаща он не выглядел менее опасным. Скорее наоборот. Теперь в нём чувствовалась не княжеская стать, а гибкая, хищная сила воина, привыкшего полагаться на свои мышцы и быстроту реакции.

– Идём, – повторил он своё любимое слово.

Мы спустились вниз, но на этот раз свернули не к выходу, а в тёмный коридор, ведущий вглубь дома. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Деревянные полы сменились каменными плитами, со стен исчезло даже оружие, остались лишь голые, влажные камни, поросшие зеленоватым мхом в углах. Мы спускались всё ниже и ниже, по узкой винтовой лестнице, освещаемой лишь одним факелом в руке Богдана. Воздух стал тяжёлым, пах сырой землёй, плесенью и… чем-то ещё. Едва уловимым, тревожным. Запахом древней, потревоженной силы. Мой дар, моё проклятие, затрепетал внутри, как птица в силках, чуя близость чего-то родственного и вместе с тем чудовищно неправильного.

Наконец лестница вывела нас в просторный, круглый зал. Подземелье.

Богдан воткнул факел в железное кольцо на стене, и пляшущее пламя выхватило из мрака детали, от которых у меня по спине побежали мурашки.

Зал был огромен. Высокий потолок терялся во тьме. Весь пол занимал сложный, многослойный рисунок, вырезанный прямо в камне. Руны. Сотни, тысячи рун, сплетающихся в единый, чудовищный узор. В центре этого узора был вычерчен идеально ровный круг – круг удержания, как я поняла по знакам-замкам на его границах. Стены тоже были испещрены знаками и символами, древними, могущественными, от которых исходил ощутимый физически холод.

В дальнем конце зала, у стены, на каменном постаменте стоял стол, заваленный свитками, склянками с какими-то порошками и странными артефактами из кости и металла. И там, склонившись над столом, стоял Абдула.

Он не заметил нашего прихода. Он был полностью поглощён своим делом. В его руках был пучок той самой полуночной травы, что я нашла в лесу. Он осторожно, одну за другой, отделял серебристые былинки и вплетал их в одну из линий рунического круга на полу. И в тот миг, когда его пальцы касались камня, руны в этом месте на мгновение вспыхивали мягким, призрачным светом, а затем снова гасли. Он питал их силой. Моей силой, моей находкой. Он готовил ловушку к работе.

– Это ритуальный зал, – голос Богдана прозвучал в гулкой тишине особенно громко, заставив Абдулу вздрогнуть и обернуться. – Здесь ты будешь работать.

Я медленно обвела зал взглядом. Мои очи, привыкшие к полумраку, разглядели то, чего я не заметила сначала. Стены. Между руническими письменами на них были фрески. Старые, выцветшие, но всё ещё различимые. Они изображали людей – древних героев или колдунов, – которые сражались с призрачными, полупрозрачными фигурами. Они ловили их, загоняли в такие же круги, запечатывали в амулеты. Это была не просто комната. Это был храм. Храм древнего, жестокого ремесла. И план Богдана был не прихотью мстительного княжича, а частью какого-то древнего, тёмного знания, передававшегося в его роду.

Я шагнула вперёд, к ближайшей стене, и осторожно, кончиками пальцев, коснулась вырезанных на ней рун. Они были ледяными. И… живыми. Я почувствовала, как под моей ладонью пульсирует заточённая в камне сила, дремлющая, но готовая пробудиться по первому зову. Она узнала меня. Она тянулась к моему дару, как голодный зверь к куску мяса.