Мы покинули столичный град на закате, когда длинные тени пожрали грязь торговых улочек, а воздух стал густым и прохладным. Впереди лежали три дня пути через дикие, неухоженные земли, что некогда принадлежали моему роду, а теперь заросли бурьяном и дурной славой. Три дня пути до моего дома, моей крепости, моей ловушки. И три дня с ней.

Дочь Велислава. Ловчая. Мой инструмент.

Она ехала молча, прямой спиной напоминая натянутую тетиву. С того самого мгновения на площади, когда я сам защёлкнул на её запястье невольничий обруч, она не проронила ни слова. Лишь смотрела. То на меня, то на Абдулу, то на густой лес, что подступал к самой дороге, и в её взгляде, тёмном, как торфяная вода, плескалась лютая, неприкрытая ненависть. Она не смирилась. Она выжидала.

Я это чувствовал каждой жилкой. Она была похожа на пойманную рысь – затихшую в клетке, но готовую в любой миг вцепиться в горло тюремщику, если тот на мгновение потеряет бдительность.

Абдула, мой побратим, ехал чуть впереди, его могучая фигура в степном халате казалась несокрушимой скалой. Он тоже молчал, но его молчание было иным – тяжёлым, осуждающим. Он не одобрил моей выходки на площади, когда я у всех на глазах заковал девчонку, как вещь. Я видел это по тому, как он отводил взгляд всякий раз, когда я смотрел в его сторону. Он не понимал. Не мог понять той чёрной ярости, что вскипала во мне при одном взгляде на дочь Велислава. В ней, в её дерзком взгляде, в упрямо сжатых губах, я видел тень её отца-предателя, и это отравляло кровь.

Мой волк, Тень, трусил рядом с её лошадью. Огромный, чёрный, как сама ночь, с умными жёлтыми глазами. Он был моим безмолвным приказом, моим лучшим стражем. Он не рычал, не скалился. Он просто был рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы отбить у ведьмачки всякую охоту на резкие движения.

Первую ночь мы встали лагерем в неглубоком овраге, укрывшись от пронизывающего ветра. Абдула развёл костёр, я расседлал коней. Лира сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и не сводила глаз с огня. Бронзовый обруч на её запястье тускло поблёскивал в свете пламени, напоминая о её положении.

Она была моей собственностью. Моим инструментом. И я должен был относиться к ней соответственно. Но что-то внутри противилось этому. Что-то заставляло меня снова и снова смотреть на тонкий шрам на её скуле, на синяки, проступавшие на запястьях от грубой хватки стражников, и чувствовать… не жалость, нет. Скорее, глухое, злое раздражение. На неё, на себя, на весь этот проклятый мир.

– Поешь, – Абдула протянул ей кусок вяленого мяса и ломоть хлеба.

Она медленно подняла на него глаза, и в них на миг промелькнуло удивление. Она взяла еду, но не притронулась к ней. Просто держала в руках, глядя в огонь.

– Она не сбежит, брат, – тихо проговорил Абдула, когда присел рядом со мной, подбрасывая в костёр сухих веток. – Куда ей бежать в этих лесах? Волки сожрут раньше, чем она пройдёт версту.

– Эта сбежит, – так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от её неподвижной фигуры. – Такие, как она, всегда бегут. Даже если бежать некуда. Они скорее сдохнут в лесу, чем будут сидеть в клетке.

Абдула тяжело вздохнул.

– Ты дюже жесток с ней, Богдан. Она ведь…

– Она дочь своего отца, – оборвал я его. – И этого довольно.

Больше мы не разговаривали. Ночь сгущалась, принося с собой холод и шёпот леса. Я взял первое дежурство. Абдула, завернувшись в свой плащ, уснул у костра. Лира так и сидела, не шевелясь, пока я не подошёл и не бросил ей старую волчью шкуру.

– Ложись. Завтра вставать затемно.

Она вздрогнула от звука моего голоса, но шкуру взяла. Расстелила её поодаль, у самых корней старой сосны, и легла, свернувшись клубком, спиной к нам.

Я сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в темноту. Лес жил своей жизнью: ухала сова, трещали в подлеске ветки, выли где-то далеко волки. Я думал о предстоящем. О двенадцати душах, которые мне нужно было поймать. О тринадцатой, главной, душе её отца, которую я буду терзать до тех пор, пока она не взмолится и не выплюнет правду о заговоре, очистив имя моего рода. А эта девчонка, эта Ловчая, станет моим ключом. Моим арканом. Хочет она того или нет.

Время тянулось медленно, как смола. Костёр прогорел, остались лишь тлеющие угли, бросавшие на землю дрожащие кровавые отсветы. Абдула спал глубоким сном воина, привыкшего доверять своему побратиму. Я и сам задремал, прислонившись спиной к седлу, но сон мой был чутким, как у зверя. Однако усталость последних дней взяла своё, и я на мгновение провалился в тягучую дрёму.

Именно этого мгновения она и ждала.

Я не услышал её движения. Она двигалась тише тени, тише падающего листа. Но я почувствовал. Почувствовал, как изменился воздух, как натянулась незримая нить между нами. Я приоткрыл глаза и увидел, что она уже стоит на ногах. Медленно, плавно, словно лесная кошка, она отступала в спасительную тьму подлеска. Ещё шаг, другой, и лес поглотил бы её без остатка.

На губах сама собой появилась злая усмешка. Ну конечно. Я же говорил Абдуле. Вся её порода – сплошное предательство и вероломство.

Я уже напрягся, чтобы вскочить, но меня опередили. Тень, до этого дремавший у моих ног и казавшийся лишь комком чёрной шерсти, беззвучно поднял голову. В наступившей тишине раздался низкий, утробный рык, от которого, казалось, застыл воздух. Это был не лай, не вой – это был звук самой первобытной угрозы, обещание рваных ран и сломанных костей.

Лира замерла на полпути к спасению, превратившись в изваяние. Её спина была напряжена до предела. Она даже не обернулась. Она знала, кто издал этот звук.

– Думала, он тоже спит? – мой голос прозвучал в тишине громче грома. Я медленно поднялся на ноги. – Глупая девчонка. Он животное. Он чует твой страх лучше, чем я – запах дыма.

Она медленно, очень медленно обернулась. В полумраке я не мог разглядеть выражения её лица, но видел, как блестят её глаза. В них не было раскаяния. Только ярость и досада от неудачи. Она попалась. И она это знала.

Я сделал несколько шагов, сокращая расстояние, и остановился, скрестив руки на груди. Злость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась под рёбра. Не на неё – на себя. Проморгал. Упустил. Доверился усталости. А она этим воспользовалась. Конечно, воспользовалась. Она же дочь Велислава. Предательство у них в крови.

– Ну что, Ловчая? – в моём голосе прозвенела сталь. – Решила, что ночь – лучшая подруга для беглянки?

Она молчала, только губы сжались в тонкую, бескровную линию. Её взгляд метался от меня к волку и обратно. Тень не двигался, но его рычание не прекращалось, вибрируя в ночном воздухе. Он ждал команды. Одного моего слова, одного жеста.

– Я мог бы приказать ему вернуть тебя, – продолжил я, намеренно растягивая слова, наслаждаясь её пойманным, загнанным видом. – И поверь, он сделал бы это быстро. Возможно, не очень аккуратно. Мог бы приказать обручью сжать твоё запястье так, что ты бы забыла, как дышать. Но знаешь что? Мне это всё надоело.

Я шагнул в сторону, открывая ей путь в темноту леса.

– Беги, – выдохнул я, и это слово прозвучало как приговор. – Монет я за тебя отвалил много, но раз тобой управляют слабоумие и отвага, будь по-твоему. Лес весь твой… ну или топи. Они тут недалеко. Выбирай, что по душе.

Она неверяще оглянулась на меня, потом на просвет между деревьями, куда я указал. В её глазах плескалось сомнение. Она искала подвох. Искала ловушку в моих словах. А ловушки не было. Была лишь моя злая, высокомерная уверенность в том, что она никуда не денется.

Она отступила на шаг… второй… третий, более решительно… Её босые ноги почти не издавали звука на влажной земле. Она не сводила с меня глаз, ожидая окрика, погони. Но я молчал. И это молчание, видимо, убедило её больше, чем любые слова. Она развернулась и припустила так, что скрылась в ночи, и только хруст веток выдавал её движение прочь от костра… прочь от меня.

Тень зарычал гортанней, вопросительно посмотрев на меня.