Из комнаты доносились ужасающие крики больного. Я вздрагивала, обнимала себя руками. Доктор Бэйтон сказал, что у нас нет анестезии: поставки задерживают.

Ругаясь на чем свет стоит, я проклинала себя за слабость. Превозмогая тошноту, поднялась на ноги, зажмурилась, вошла в комнату. Мне пришлось приоткрыть один глаз, чтобы видеть, куда идти. Доктор Бэйтон был занят, на меня и не взглянул, а я быстро направилась к кровати, на которой лежал пациент.

Сэйл Зитекс никак не желал терять сознание от боли, так что ему приходилось ее терпеть. Крупные слезы лились по его красным щекам, вены на лбу и шее вздулись.

Я склонилась над ним, стоя за головой. Дотронулась кончиками пальцев до его висков, мгновенно нащупала нить боли. Это просто – она похожа на раскаленный железный прут, тянущийся через все тело. Я обнаружила нить, послала к ней импульс магии, почувствовала, как «прут» остывает.

Сэйл Зитекс затих, задышал тяжело и прерывисто.

– Спасибо. – Он нашел глазами мои глаза. – Спасибо.

На доктора Бэйтона и ногу я не смотрела, сосредоточилась на очаге боли сэйла Зитекса. Теперь я могла убрать пальцы с висков, но продолжала держать их. Если уберу, то увижу процесс операции, вылечу за дверь от отвращения и снова покажу себя никчемной. А я не хотела выглядеть никчемной. Я – доктор. Вот уже в который раз за утро я повторяла про себя эти два слова и начала свыкаться с этой мыслью.

– Ко всему привыкаешь, – сказал мне доктор Бэйтон, когда мы, оставив сэйла Зитекса отдыхать, отправились завтракать в едальню. Нас ждали другие пациенты, но нужно было поесть, иначе мы рисковали свалиться за работой от усталости. – Я поначалу тоже желудок выворачивал.

– Вы? – Я всхлипнула, вытерла мокрые щеки. Перед глазами все еще стояла пила для ампутации.

Начальник усмехнулся.

– Ну, во время учебы. Потом я около года работал ассистентом стоматолога. Работа была непыльной.

– А что случилось потом?

– Мы приехали. – Доктор кивнул в окошечко повозки. – Завтракаем быстро, у нас сегодня еще орава детей с ветрянкой.

Он ушел от ответа, поняла я. По какой-то причине не захотел говорить… Может быть, страшная тайна есть не у меня одной.

Начальник сказал «завтракаем быстро», но я не могла и подумать, что настолько.

Он буквально забежал в таверну, я следом за ним. Подавальщица словно уже была готова к нашему появлению, тут же принялась суетиться. Кому-то крикнула, что доктор пришел, этот «кто-то» отозвался с кухни.

Все столики были заняты, но пожилой мужчина за столом у окна моментально собрал все свои тарелки на поднос и ретировался к подоконнику. Доктор Бэйтон кивнул мне на освободившееся место, отодвинул стул, помогая сесть. Ошарашенная, я склонилась к начальнику:

– Это ваше заведение?

– С чего вы взяли?

– Ну… – Я пожала плечами.

В нашу сторону уже неслась подавальщица с полным подносом еды.

– Ах, это, – догадался доктор. – Просто я всегда здесь ем, и работники знают, что у меня нет ни одной лишней минуты. Если они будут готовить мясо только после того, как я его закажу, где-то может умереть больной.

А доктор Бэйтон определенно заслужил уважение в обществе… Да и мое он почти завоевал. Помогает людям в ущерб собственному здоровью, выбиваясь из сил, лишаясь сна и нормального приема пищи – это многого стоит.

Подавальщица еще не успела до конца выставить все чашки с едой, а начальник уже опустошил горшочек с мясом. Как не подавился! Я взяла пример с него. Я была приучена есть размеренно, тщательно пережевывая пищу, и в первые минуты мне было очень тяжело глотать почти целые куски. Пару раз я принималась кашлять, запивала проглоченное чаем и в конце концов решила, что позавтракаю потом, попозже.

Это была ошибка номер два. К вечеру, а если точнее – уже глубокой ночью, изнывая от усталости и голода, я вспоминала о том, как бездумно отказалась от завтрака.

Но это ночью, а сейчас я была уверена, что уж после того, как мы обследуем детей с ветрянкой, я заскочу в пирожковую и спокойно поем.

Доктор Бэйтон расплатился, мы выбежали на улицу, прыгнули в повозку, и возничий погнал лошадь быстрее, чем следовало бы ездить по этим не очень ровным дорогам. Я слетала с сиденья, приходилось изо всех сил держаться за столик, но это не особенно помогало. На очередной кочке повозку тряхнуло так, что я полетела на доктора Бэйтона. Начальник мягко отстранил меня, вернул на сиденье.

– И как часто бывают настолько загруженные дни? – спросила я с надеждой услышать в ответ что-то вроде «Раз-два в месяц, не больше».

– Каждый день, – отозвался доктор Бэйтон. – В таверну, где мы были, требуется подавальщица. Платят две кроны в месяц, выделяют комнату в общежитии. Я могу похлопотать за вас при необходимости.

– Вы меня увольняете? – выдохнула я испуганно.

Доктор подозрительно прищурился.

– Вы еще не устроены официально, и мне кажется, что не устроитесь.

Он ошибается. Он очень сильно ошибается. Как бы ему объяснить… Вот если бы не его самоуверенная фраза «мне кажется, что не устроитесь», то я бы, скорее всего, выдержала неделю в таком режиме работы и сбежала.

Но теперь…

Я тоже прищурилась, мы столкнулись взглядами. Ни за что я не уйду, доктор Бэйтон. Отец учил меня никогда не сдаваться. Страдать тихо, плакать беззвучно, не жаловаться. Он, несмотря на то что разорился, потерял все свое немаленькое состояние, нашел способ дать мне образование, какое захотела я сама. Папа знал, что мне не найти работы с таким дипломом и проклятием, крепко присосавшимся ко мне, но все равно оплатил обучение. Он страдал, работая почти сутками, но никогда не жаловался.

И я не стану.

– Приехали! – крикнул возничий.

– Прошу! – Доктор Бэйтон вышел из повозки, подал мне руку. – Так, у нас пятеро детей, двое из которых совсем малыши. Ветрянку подхватил их отец, дети заболели через два дня. Малышню обрабатываем зеленкой, даем рекомендации их матери, а с отцом…

– Взрослые хуже переносят ветрянку, – прошептала я, начиная паниковать.

– Вы совершенно правы, поэтому мы здесь.

Я торопливо шагала по скользкому тротуару и держалась за руку начальника, чтобы не упасть. Солнца сегодня мы не увидим, судя по густым снежным тучам в небе, так что наледь, образовавшаяся на дорогах за ночь, не растает. Надо бы прикупить сапоги с подошвой, которая не скользит.

На повороте, между высоченным каменным зданием, в котором живут стражи города, и деревянным двухэтажным домом, я все же поскользнулась. Вскрикнув, зачем-то отпустила локоть доктора, замахала руками и почти рухнула наземь, но начальник меня поймал. Вернул в положение стоя, крепко обнял меня за талию и повел к дверям деревянного дома.

– Неуклюжая, – вздохнул он раздраженно.

Я не стала с ним спорить. Не объяснять же, что там, откуда я родом, можно круглый год ходить в туфлях или легких ботинках, поэтому у меня нет зимней обуви.

Наши пациенты жили в квартире на втором этаже. Пять детей и родители размещались в одной комнате, в которой была и кухня, и даже ванная – лохань в углу, кое-как прикрытая шторкой.

У окна стояла широкая кровать, на ней под одеялом лежал пожилой мужчина. Рядом, на полу, были расстелены покрывала, разложены подушки. Две маленькие девочки играли вязаными зверушками, три девочки постарше склонились над красивой книгой с яркими картинками.

Несмотря на бедную обстановку, в квартирке было чисто и даже как-то уютно – уюта придавало тепло от плиты.

Мать семейства что-то готовила, когда мы вошли, она нас и встретила.

– Наконец-то! – Женщина отложила деревянную лопатку, которой помешивала варево, вытерла руки о передник. – Мужу совсем плохо.

– Спит? – Доктор Бэйтон снял ботинки. Я поступила так же, и мы прошли к кровати больного. – Когда просыпался?

– Ночью, но не могу сказать, что он просыпался. Так, пробормотал что-то в полусне.

Я внимательно следила за каждым действием начальника: он потрепал по голове подбежавшую к нему девочку, но не стал осматривать ее сразу же. Занялся взрослым, что было умно: последствия ветряной оспы для таких пожилых людей могут стать самыми печальными. Это я и без образования медика знала. Доктор Бэйтон разложил свой чемоданчик, вытащил из него стетоскоп и осторожно отогнул одеяло мужчины.