– Что вы себе позволяете, доктор Бэйтон? Где же это вас учили кричать на девушек, а потом вламываться в их спальни?

– В военном госпитале, – рявкнул он. – Собирайтесь, у вас три минуты.

От возмущения у меня дрожал даже кончик носа. Я спешно схватила платье и замерла.

– Отвернитесь. Не переодеваться же мне при вас?

Доктор Бэйтон послушался. Я натягивала платье и разглядывала его напряженную спину – мне показалось, что взбесили его не мои действия… А какие, собственно, действия? Дверь я отворила буквально в считаные секунды после стука, в лицо ему не плюнула, и даже встретила не нагишом. Пришел, накричал ни за что. Зря я к нему устроилась.

Мы сбежали по грохочущей под нашими шагами железной лестнице. Я торопилась, всячески показывая готовность работать даже в два часа ночи – столько показывали мои наручные часы, – но доктор Бэйтон шагал так быстро, что я от него отстала.

– Сэйла Вирзор, ни шагу с тропинки!

Да что он все время кричит? Впрочем, сегодня я видела его в больнице, до отказа забитой пациентами, а к двум часам ночи он уже стоял под моей дверью. Спал ли он? Нашлось ли у него хоть полчаса для отдыха? Будешь тут сердиться из-за всякой мелочи, когда и поесть, наверное, некогда.

Я смягчилась.

– Простите, доктор.

На улице оказалось ощутимо холодно. Небо к ночи прояснилось, и теперь на черном бархатном полотне виднелись крупные звезды. Улицы, невероятно тихие, освещались лишь ими.

– Почему не зажигают фонари? – спросила я, когда доктор Бэйтон помог мне забраться в закрытый мобиль, напоминающий лошадиную повозку, на которых до сих пор ездит практически весь низший и средний класс.

Промелькнула мысль: хорошо платят медицинским работникам в Логерделе, если они могут себе позволить такой транспорт. Мне с жалованием в одну крону в месяц нужно будет копить на мобиль несколько десятков лет, при этом не тратя ни геллера.

Доктор сел на водительское сиденье, дернул какую-то ручку, нажал на что-то внизу, и из вертикальной трубы, расположенной сбоку от водителя, вырвалось облако черного дыма. Мобиль затарахтел, затрясся, а через минуту вдруг заглох.

Я ничего не смыслила в новомодном транспорте, но, судя по заходившим на скулах доктора желвакам, мы должны были тронуться, а не стоять на месте.

– Сэйла Вирзор. – В голосе столько звенящей стали, что ушам стало больно. – Вытащите из-под сиденья мой чемоданчик, потом осмотрите дорогу с вашей стороны и осторожно вылезайте. Увидите туман – оставайтесь на месте.

Беспрекословно подчиняясь велению смертельно уставшего начальника, я сделала все, как он сказал. Мысленно, конечно, обозвала его не очень хорошим словом – тумана он боится! Я его тоже боюсь – читала о нем, но туман сюда уже давно не спускался, а не распространялся до отдаленных поселений вообще целые столетия. Его надежно контролируют те, для кого вокруг Логерделя были построены громадные здания с бесчисленными окнами.

Дорога была чистой, и даже в овраге – ни клочка тумана. Зря доктор переживает.

Сам он проделал то же, что и я, разве что чемоданчик не вытаскивал. Подойдя ко мне, схватил меня за руку и поволок за собой.

– Здесь недалеко, дойдем пешком.

В одной его руке была моя рука, во второй – палка каплевидной, сильно вытянутой формы. На более круглой ее части была намотана колючая проволока. Не внушает спокойствия такая приблуда, когда идешь куда-то в ночи с малознакомым человеком

На вопрос о фонарях он не ответил, а переспрашивать я не стала. Мы двигались плавно, как кошки – я всегда так бесшумно ходила, а доктор, наверное, научился специально.

– Почему вы боитесь тумана? – прошептала я громко.

– А в вас, как я понял, ни капли страха? – парировал он.

– Ну почему же? Я такой же человек, как и все, но посмотрите вокруг – туман только в горах, здесь его нет.

– Вы поэтому отворили мне дверь, не узнав, кто пришел?

– Так вы поэтому рассердились?

– Мне не нужны глупые подчиненные – это раз. Мне не нужны мертвые подчиненные – это два. Сюда, сэйла Вирзор.

Не успела я увидеть, куда «сюда», как доктор затащил меня в какую-то подворотню, где темноту не рассеивал и звездный свет. Он постучал в стену дома, и из-за нее тут же раздался испуганный голос:

– Доктор, это вы?

– Я, сэйл Партон. Открывайте, все чисто.

Послышался шорох, скрип и звяканье задвижки. В стене открылась дверь, явив нам встревоженного молодого мужчину. Ему было лет тридцать, не больше, выглядел он очень прилично: одетый в добротные брюки и белоснежную рубашку, он не походил на нищего, но его вид сильно выделялся на фоне своего кошмарного жилья.

В комнатушке, в которой мы очутились, на полу было разбросано сено. В углу лениво вертел головой теленок, в другом – хрюкал крошечный поросенок. Я никогда за свою жизнь не видела, чтобы в жилом доме находилась скотина.

Похоже, что туман – не старая страшилка, которой больше нет места в современном мире, а вполне реальная угроза. Иначе зачем прятать животных в доме?

– Юнина в спальне, – сказал сэйл Партон, суетясь в другой крошечной комнатке – кухне. На плите грелась вода в большом металлическом тазу, на столе были разложены относительно чистые полотенца. – Только у нас проблема…

– Какая же? – спросил доктор Бэйтон.

А вот с пациентом он не разговаривает сквозь зубы!

– Моя супруга не хочет рожать при мужчине. Я ей всячески пытался объяснить, что вы не мужчина, а доктор…

Мой начальник приподнял бровь.

– …но она и слышать ничего не желает, – закончил сэйл Партон. – Вы, я вижу, привели медсестру. Это хорошо. Уважаемая сэйла, вы сможете принять роды?

Я?!

– Она? – переспросил доктор Бэйтон. Секунду поразмыслив, он сказал: – Конечно.

Я училась на факультете особого целительства – эта специальность отличается от любой другой профессии в медицине примерно всем. Я обладала магической силой – спасибо моей прабабушке, именно от нее мне досталась способность лечить людей, прикасаясь к ним всего в нескольких точках. Лечить я никого не собиралась, мечтала вырасти и завести семью, стать домохозяйкой, любимой женой и мамой пятерых деток.

Когда мои планы рухнули, я поступила в академию, чтобы направить магию в русло, которое было нужно мне, – научиться искать в теле человека пульсирующий зародыш проклятия и уничтожать его со стопроцентной вероятностью, что оно не вернется к проклятому.

Пока почти тысяча других студентов без зачатков магии учились резать и штопать, делать инъекции и микрооперации в голове, сердце или на сосудах, и еще осваивали множество другой важной для мира работы, я и мои однокурсники сутками проводили время в лабораториях. В столовой хирурги весело болтали об изумительно точно проведенных операциях, детские врачи умилялись стойкости и силе своих маленьких пациентов, а акушеры восхищались новорожденными – чудом, данным женщинам матерью-природой.

Целители особой практики первые годы учили теорию, с третьего курса занятия переносили под землю, в закрытые, заблокированные магией корпуса, и уже там мы следующие четыре года учились работать с проклятиями на добровольцах.

Существует более трех тысяч проклятий. Каждое из них накладывалось на добровольца из числа преподавателей приглашенным в академию черным магом, заключенным под стражу уже лет двадцать назад, но согласившимся сотрудничать с королем за послабление в режиме заключения.

Каждое из трех тысяч проклятий мы изучили в теории, но когда пришло время практики, никто из моей группы не сумел совладать даже с первым. Тянулись бесконечные дни, недели, месяцы. Штудирование учебников продолжалось, пока добровольно проклятый преподаватель был вынужден жить в лаборатории. Снять с него проклятие мог бы наш куратор-целитель, но он не стремился нам помогать, и мы как сумасшедшие сутками просиживали за повторением теории, а потом мчались в подземный корпус и по очереди пытались спасти несчастного учителя.