Бедный малыш, устроили мы ему с папочкой аттракцион.

— Договорились, — доносится будто издалека голос Серёжи, а потом он вдруг выдает. — А вы, Анастасия Андреевна, ни о чем не хотите заикнуться?

— В смысле? — кое-как продираю глаза и невероятным усилием воли оставляю их открытыми, осоловело пялясь на Долгова.

— Ну, не знаю, сюрприз, может, какой приготовили, — пожимает он наигранно плечами, застегивая так и не снятые штаны.

Я несколько долгих секунд туплю, а потом до меня, наконец, доходит.

Твою же! Ну, как так-то опять?!

— Ты знаешь, — моментально проснувшись, констатирую с дикой досадой.

— Извини, Настюш, но твою беспробудную спячку не заметил только слепой.

— Эй, я сплю днём всего лишь час! — смутившись, бросаю в Долгова первую попавшуюся вещь.

— Котёнок, да хоть все двадцать, мне не жалко, просто почему ты ничего не сказала?

— Серьезно? — вырывается у меня смешок, пока я чуть ли не кряхтя начинаю одеваться.

— Ну, я-то дебил, это мы уже выяснили, — правильно расценив камень в свой огород, подает Серёжа мне трусики. — А у тебя какие причины?

— Те же самые, Сереж.

Долгову смешно, а меня все бесит: между ног мокро и неприятно, тело кажется липким и будто невесомым. Пока надеваю штаны, меня штормит из стороны в сторону.

— Виноват, Настюш, — придержав меня за локоть, помогает Серёжа закончить с одеждой.

— Конечно, виноват. Не мог подождать и позволить мне сделать все красиво?

— Котёнок, я и так прождал почти месяц. Что мне, до родов играть в несознанку?

— Так ты поэтому согласился в итоге сюда приехать? — доходит до меня вдруг.

— Ну, я не был уверен… но какая уже разница? Куда важнее ведь результат, — пытается этот гад смягчить истинное положение вещей. Но все равно бесит и обидно. Чувствую себя дурочкой и снова хочется плакать. Как же достали эти гормоны!

— Ой, лучше молчи! — отмахиваюсь раздраженно и спешу скрыться в ванную.

Серёжа даёт мне немного времени, чтобы успокоиться, а потом присоединяется ко мне в душе.

— Всё, больше не обижаешься на меня, Настюш? — притянув меня спиной к своей груди, накрывает он ладонями мой уже немного выпирающий живот и, уложив подбородок мне на плечо, целует ушко.

Это щекотно, и я невольно улыбаюсь, но все равно упрямо ворчу:

— Обижаюсь.

— Мм… И что папе сделать, чтобы мама его простила? — воркует Долгов, выцеловывая узора на моей шее.

— Пойти к черту? — бросаю насмешливо.

— Вредина, — прикусывает он слегка чувствительное местечко между плечом и шеей, отчего я взвизгнув, едва не подскакиваю.

— Серёжа, блин! — хлещу его мочалкой. А ему хоть бы хны, лыбится во весь рот и такое у него дурковато-счастливое лицо, что все становится понятно без слов.

Но что я буду за женщина, если не услышу подтверждение?!

— Ты хоть рад? — спрашиваю позже вечером, когда мы разогнав детей по кроватям, сами укладываемся спать.

— Что за вопросы, Настюш?

Я, молча, развожу руками, мол, такие вот и, скинув халат, забираюсь под пуховое одеяло. По коже бегут мурашки. Хоть в комнате и тепло, но глядя на заснеженные склоны, невольно начинаешь ежиться.

— Котенок, ты кадр, — заключает Сережа со смешком. — Я весь вечер разливаюсь соловьем о любви к тебе, а ты спрашиваешь — рад ли я, что моя любимая женщина подарит мне еще одного ребенка. Серьезно?

Он выключает основной свет и ложится рядом, тут же поворачиваясь на бок и заглядывая мне в лицо.

— Ну, всякое бывает. Тем более, что я тебя достала с этой темой.

— Нашла, что вспомнить. У меня тогда почка отваливалась. Конечно, я был, мягко говоря, не в себе, но даже с таким бэкграундом, эта новость сделала бы меня счастливым. В конце концов, чего мне еще желать, кроме вечности с тобой?

— Ва-ай, Сережа, какой пафос! — засмущавшись, смеюсь, закрыв покрасневшее лицо ладонями.

— Тебе не угодишь, котенок. То молчу, то пафос. Дай я лучше поцелую мою креветочку, она точно оценит папины старания. Да, папина крошечка?

— С чего это она папина?

— С того, что тут все папино, котенок, — отрезает Долгов, нырнув под одеяло. Задрав подол моей сорочки, он начинает покрывать живот поцелуями, что-то там тихо приговаривая.

Я смеюсь от щекотки и в то же время едва сдерживаю слезы, тронутая этой трепетной нежностью.

Позже, нацеловавшись и намиловавшись всласть, мы укладываемся ложечкой и смотрим на звездное небо. И так хорошо на душе. Настолько, что падай сейчас звезда, мне нечего было бы загадать.

— А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку? — бормочу сонно.

— Девочку, — не думая ни секунды, зевает Долгов. Возмутиться бы, но сил нет, так хочется спать.

— Почему? — не могу все же не спросить. Любопытство, оно такое.

— Хватит с меня этих оболтусов, еще одной своей копии я не выдержу.

— Да ладно, у них просто много энергии.

— Не знаю, чего там много, но это кошмар. Начинаю понимать, почему мой отец не расставался с ремнем.

— У твоего отца явные проблемы с психикой, а у тебя она, к счастью, устойчивая.

— Угу, как та Пизанская башня: вроде стоит, но ощущение, что еще чуть-чуть и наебнется, так что лучше девочку.

— Ну, девочки тоже, знаешь ли, бывают…

— Сплюнь!

Я смеюсь и стучу три раза по спинке кровати, но, как выяснится в будущем, фигня это все. Ибо маленькая, светловолосая бестия переплюнет в проказах даже своих братьев.

Утро встречает меня снегопадом и пустой половиной кровати. На часах почти полдень, но я все равно чувствую себя немного сонной.

Умывшись, прямо в халате иду на первый этаж, чтобы узнать, где все и уже на лестницы слышу бурную деятельность на кухне. Я замираю и с интересом прислушиваясь.

— Зачем мне это делать, если есть повар? — доносится Никиткин недовольный голосок.

— Затем, что повар сегодня есть, завтра — нет, а жрать хочется всегда, — безапелляционно отрезает Долгов. — Да и вообще любой человек, если он не разнеженный дегенерат и не инвалид, должен уметь готовить элементарные вещи. Так что давай, учись, пока я живой.

— Скукота.

— Не ной. Меньше нытья, больше дела, иначе мы так ни хрена маме не приготовим. — Это абьюз, я буду жаловаться! — важно объявляет наш сын, вызывая у меня смех.

— Хуюз! — парирует Долгов, ничуть не впечатленный. Близнецы взрываются хохотом, а Сена возмущенно кричит:

— Папа!

— Ну, прости, дочунь, не сдержался. А ты давай, лук чисти, чтоб не зря ныл.

Никитка показательно хнычет, но Долгов непреклонен.

— Давай-давай, стонота.

Я могла бы спуститься и спасти сына от незавидной участи, но не хочется нарушать эту абьюзивно-хуюзевную идиллию.

— А ты чего хихикаешь, мешай поактивнее, — не остаётся без отцовского внимания и Кирюха. — Как ты вообще ложку держишь? Нормально возьми. Вот, другое дело! У мужика всегда должна быть крепкая хватка, а то будешь, как Гевик — огурец малосольный: не в закусь, не в салат.

— В смысле?

— В коромысле.

— Опять ты на своем древнем!

— Если я заговорю на древнем, у тебя жопа будет гореть. Мешай нормально.

— Говорил же, абьюз, — вставляет свои пять копеек Никитка, после чего в него явно что-то прилетает, и раздаётся коллективный смех.

Убедившись, что общий язык найден, пусть и шутливо-саркастичный, но такой уж у нас папа, возвращаюсь в спальню, дабы не портить ребятам сюрприз. Уж, кто-кто, а я знаю, как это бесит.

Завтрак-обед оказывается более, чем съедобным, если не считать яичницу, подгорелые края которой походят на траурные кружева. Кто-то явно всю готовку скорбел по неродившимся цыплятам, но что радует: дети друг друга не выдают, выступают единым фронтом и выглядят крайне довольные новым опытом, несмотря на неохотный страт. Впрочем, я и не сомневалась, что Долгов сумеет их заинтересовать и увлечь. Как ладить с детьми его не надо учить.

День, как обычно теперь, проходит для меня лениво и в полудреме. Вечером же мы решаем с Сережей сообщить детям важную новость, поскольку он, оказывается, устал выдумывать причины, почему я бесконечно сплю.