Все-таки надо было не пропускать мамины лекции мимо ушей. Кто-кто, а Жанна Борисовна блестяще умела играть в подковерные игры.

Мысли о маме привычно отзываются свербящей болью.

Что бы она сказала, увидев меня сейчас?

Зная, как ей хотелось именно такой — статусной жизни и высокого положения не только в рамках местечковой тусовки, но и за ее пределами, она могла бы мной гордиться. Я ведь переплюнула все ее самые смелые чаяния. О, да! Особенно, по части беспринципности. Или как это назвать?

Как бы ты назвала, мама? Смогла бы понять? А простить?

Хотя какая уже разница. Как ни назови, все одно — горькое, стыдное, непростительное. И самое ужасное — не напрасно ли? Что если не навсегда, не по-особенному, а, как у той же Ларисы?

Пожалуй, это был бы бумеранг всем бумерангам.

Усмехнувшись, не сразу понимаю, что происходит, чувствуя на своем бедре тепло чужой ладони.

Твою же маму и этих охреневших актеров А-листа, считающих, что им все дозволено. Меня охватывает злость, но не на актеришку, а на ситуацию в целом, в которой я оказалась из-за Сереженькиных интриг, поэтому убирать обнаглевшую лапу не спешу. Пускай Долгов прочувствует, каково это.

Знаю, что рискую и играю с огнем, но мне плевать. Пусть горит, полыхает, кипит, лишь бы не этот затяжной игнор и непонятки. А что там с актеришкой станет, мне и вовсе до лампочки. Будет знать, как распускать руки, когда даже сигналов не поступало.

В общем, окончательно все для себя решив, я приготовилась к буре.

Но спустя пару минут, пришлось с натянутой улыбкой самой разбираться с нежданно-негаданными поползновениями.

В эту секунду я почти ненавидела Долгова и чувствовала себя до крайности униженной. Не в силах больше играть в эти глупые игры, собираюсь пойти и, наконец, расставить все точки над “ё”, но тут над ухом раздается родной, бархатный голос:

— Добрый вечер! Разрешите украду у вас свою жену.

Долгов улыбается, но эта улыбка похожа на оскал.

— Да-да, конечно, — даже не смутившись, кивает актер с дружелюбностью продавцов-консультантов на Сент-Оноре.

Я поднимаюсь из-за стола, строя веселящемуся Геве страшные глаза. И не зря.

— Кстати, краем уха услышал кое-какие слухи. Говорят, Скорсезе собирается снимать фильм про какого-то безрукого инвалида и хочет вас на главную роль, — заявляет Долгов с невозмутимостью, достойной Станиславского “Верю!”. — Что скажите?

У Гевы вырывается смешок, а актер, растерявшись от столь нелепой издевки, оторопело смотрит на моего мужа, не зная, как реагировать.

— Эм… Я ничего такого не слышал, — выбирает он вежливость.

— Ну, теперь слышите, так что?

— Я не… нет, точно нет, — сравнявшись цветом лица с Китайским флагом, блеет бедный оскароносец, явно не зная, куда себя деть.

Похоже, в этой битве сценических искусств и импровизаций, Оскар достанется русскому Погорелому театру, а не голливудскому А-листу.

— Прекрасно, думаю, вы на экране лучше смотритесь с руками, — отыгрывает Долгов до конца с вежливой улыбкой, только во взгляде скипетр и держава.

Что ж, это было… неловко. Да. Хотя Геве явно понравилось, судя по улыбке, скрытой за бокалом вина. Ну, хоть кому-то весело. Я лично, испытываю от всего этого спектакля сплошной фейспалм и смешанные чувства.

Чего ждать от “цивилизованного” Долгова — не ясно. Особенно, когда он, так и не сказав мне ни слова и не обращая ни на кого внимания, пробирается к выходу, а оказавшись на улице, игнорирует подъехавшую машину.

Идет себе прогулочным шагом вдоль бежевенькой шеренги османских домов, засунув руки в карманы брюк. Со стороны выглядит так, будто в это мгновение проживает свою лучшую жизнь, но я знаю, что это очередная постановка, призванная психологически подавить меня и деморализовать.

Надо признать, работает. Хоть я и не чувствую за собой какой-либо вины, а все же нервничаю и, сама не понимая, почему семеню послушной собачонкой по каким-то дворам и подворотням, украшенным пилястрами и лепниной.

Мы “гуляем” так достаточно долго, пока Долгов не заводит меня в какой-то темный закуток в проходе между дворами. Прислонившись к стене, он впервые с момента ухода с вечеринки, обращает на меня свой взор. Тело с ног до головы омывает бездонная, лукавая лазурь, и я начинаю закипать. Какого черта?

— Чем-то недовольна? — будто читая мои мысли, с мягкостью ножа, скользящего в масле, интересуется Сереженька.

— А по-твоему, все ок?

— А нет? — оттолкнувшись от стены, с усмешкой подходит он ко мне вплотную, выдыхая соблазнительным тоном. — Разве ты не этого добивалась?

— Этого? — возмущенно повышаю голос, застигнутая врасплох таким поворотом событий.

— Брось, котенок, — ласково, убирая прядь волос мне за ушко, шепчет Долгов прямо в губы, зажимая у стены. — Ты ведь хотела ревности и агрессивного, право-предъявительного траха.

Он скользит рукой по шее вниз, к груди, небрежно проводя тыльной стороной ладони по напряженному от ночной прохлады соску и ни на секунду не прерывает зрительный контакт, прожигая своим насмешливо-разгульным взглядом. Меня бросает в дрожь.

— Что ты…? Ты с ума сошел? — покраснев до корней волос, словно девочка, которой впервые улыбнулся понравившийся мальчик, перехватываю его руку, скользнувшую в разрез платья на бедре.

— Только не делай такое удивленное лицо, Настюш.

— Боже, я тебя умоляю… — закатываю я глаза.

Мне хочется казаться невозмутимой, хоть и чувствую себя невероятно сконфуженной. Не то, чтобы его слова не были правдой, просто, когда ее озвучивают вот так в лоб — это дико смущает, как и все происходящее. Пожалуй, я отвыкла от неожиданных поворотов в наших отношениях.

— Не стоит поминать Господа всуе, своего ты уже добилась, — медленно скользнув ладонью вверх по внутренней стороне моего бедра, дразнит Долгов мимолетным прикосновением губ.

— Да неужели? — вырывается у меня невольный смешок.

— А что не так? Может, мне надо по-киношному порычать тебе на ушко, что ты моя? Или озвучить, что я хочу задрать подол твоего платья, сдвинуть трусики и трахнуть тебя прямо здесь, в этом вонючем переулке, так сильно и жестко, чтобы весь блядский Париж был в курсе, как охуенно тебе со мной? Так тебе больше по вкусу?

Долгов насмешливо приподнимает бровь, я же тяжело сглатываю. На несколько секунд повисает напряженная тишина, пропитанная неудовлетворенностью, обидами и подавляемым все эти месяцы желанием и гневом. Он, словно капля масла, упавшая на зажженный фитиль, подогревает нарастающую страсть. Однако, мы смотрим друг другу в глаза и знаем, что в своей правоте не уступим ни на шаг, ни на слово.

Долгов понимающе хмыкает и касается меня через трусики.

— Как тебе такая “ревность”, Настюш? — продолжает он проникновенно гнуть свою линию.

— Знаешь, — растягиваю я гласные, включаясь в игру и едва сдерживая судорожный вдох, — на публике твоя актерская игра куда лучше.

— Тем не менее, ты потекла, — сдвинув трусики, подтверждает он свои слова влажным, сочным скольжением пальцев. — Или все дело в актеришке?

Нахлынувшее было удовольствие мгновенно смывает ледяной водой только-только притихшей злости.

Нет, я, конечно, сама виновата — дала повод, но разве до такой степени?

— Серьезно? — не могу поверить, что он продавливает меня на чувство вины.

— А почему нет, Настюш? Это жизнь, так бывает, — продолжает ласкать он меня, как ни в чем не бывало, выцеловывая на шее узоры, заставляя получать от этого необъяснимое, ранящее удовольствие напополам с поражением.

— Ну, да, у тебя-то, конечно, бывает, — усмехаюсь, не скрывая горечи и застарелой обиды. — Только знаешь, я — не ты. У меня моральная планка чуть повыше затертого “так бывает”. Так что, когда я захочу другого мужчину, ты ко мне больше не прикоснешься.