— То, что вам плевать, и так понятно, — менторским тоном остужает мой пыл гребаная мисс, — но раз уж вы, наконец, засуетились, то возьму не себя смелость посодействовать. Ждите, сейчас пришлю адрес.

Какого хрена? — хочется мне возмутиться, но звонок сброшен, а следом приходит адрес. Несколько долгих секунд я смотрю на него, ничего не понимая, а потом изнутри начинает пробивать холодом, ведь это должно было быть все, что угодно, только не больница.

Сережа, Сереженька… Что ты опять, натворил, гордый ты идиот?!

Но с ним-то давно все понятно, а вот я хороша, конечно. Тот случай, когда из тебя сделали дуру, потому что ты — дура и есть.

Трясущимися руками завожу мотор и лечу по указанному адресу, а в голове пазл за пазлом начинает вырисовываться, наконец, логичная картинка, и в ней не Долгов — главная сволочь, а я — эгоистка, не желающая видеть дальше собственного носа. Рассказ мисс Делински, являющейся медсестрой, только подтверждает это.

Оказывается, Долгову стало плохо по пути домой, и сейчас его готовят к операции по пересадке почки, а до этого еще одна пересадка, отторжение, непрерывный диализ, постоянный прием препаратов и поиски донора, — все это Долгов пережил в одиночку, пока я жила в надуманных проблемах и собственном мирке, крутящемся вокруг моих желаний о ребенке.

— Я не знаю, как такое можно не заметить, — звучит закономерное осуждение.

Мне хочется огрызнуться, что она в принципе ни хрена не знает: ни наш образ жизни с бесконечными перелетами и командировками, ни каково это, когда у тебя трое детей и свой бизнес, ни моего мужа, но суть в том, что и я его, как оказалось, не знаю. Точнее — не потрудилась узнать, заглянуть глубже за вечное балагурство, уверенность и силу. Для меня он всегда был, как будто слегка сверхчеловек, он сам себя так позиционировал, и я никогда не задумывалась, что, как и у каждого, у него могут быть свои страхи, свои комплексы и болевые точки. Я просто плыла по течению, которое он задавал, принимая пороги и подводные камни за свойство горной реки, а не результат какого-нибудь оползня. И теперь мне было невыносимо стыдно, и больно.

За десять лет совместной жизни я не стала Долгову чем-то большим, чем маленькой, любимой Настькой, с которой нужно сдувать пылинки и которую нужно ото всего оберегать. Мой муж так и не научился доверять мне на том уровне, на котором в любимом человеке видят поддержку, опору и позволяют себе искать утешение.

Да и с чего бы ему? Однажды попробовал и что? Я “просто пожалела” и больше не пожелала иметь с ним никаких дел. Плюс, конечно же, Зойкино предательство оставило свой неизлечимо-неизгладимый след. Как бы Сережа ни делал вид, что все в порядке, я знаю, сестра была для него лучшим другом, соратницей, единомышленницей, вторым я и самой большой потерей в его жизни, о которой он каждый год в сентябре — в день ее рождения, — горько сожалеет, пока думает, что никто не видит, как он достает из сейфа затертое фото двух хохочущих подростков, уплетающих один батон на двоих.

И все же… мне казалось, что за десять лет мы смогли преодолеть этот травмирующий опыт. Но, видимо, не зря говорят — креститься надо.

Само собой, назревает закономерный вопрос — что сделала не так, где ошиблась, не додала?

С этим вопросом я иду к Долгову в палату. Врач, войдя в мое положение(не без удивленного взгляда, конечно), позволяет мне буквально на пять минут увидеться с мужем.

Правда, как смотреть ему в глаза после столь вопиющей невнимательности, даже не представляю. Наверное, я бы еще час топталась у двери в нерешительности, но время не ждет.

Собравшись с духом, делаю решительный шаг. Только стоит мне войти в палату, как от моей решимости не остается ни следа. Состояние Долгова становится для меня ударом под дых. Не могу поверить, что еще утром мне казалось, будто все в порядке. Ведь сейчас передо мной абсолютно-больной человек: взмокший, с бледно-серой, обтянувшей кости лица, кожей, огромными синяками под ввалившимися глазами и немыслимой худобой.

Господи! Я что, слепая, дура или сумасшедшая, живущая в каком-то своем выдуманном мире?

Задрожав, зажимаю рот рукой, чтобы не потревожить Сережу рвущимся наружу всхлипом, но Долгов, как раз, открывает глаза и тут же их закатывает, втягивая раздраженно воздух.

— Я же просил ее не звонить, — цедит он сквозь зубы и предпринимает попытку принять сидячее положение, но, побледнев еще больше, терпит неудачу, и это, наконец, выводит меня из состояния полнейшего шока. В груди разгорается пламя негодования.

— А сколько бы еще ты врал? — пересекаю в несколько шагом палату и помогаю ему приподняться на подушках, взбивая их со всей кипящей во мне бурей эмоций. — Ты вообще собирался сказать мне правду? Или я так и должна была думать не бог весть что?

— Настюш, давай не сейчас, — вздыхает он устало, и я, конечно, понимаю, что сейчас действительно не время, но, если не спрошу, огонь, полыхающий во мне, сожжет дотла. Поэтому, застыв на мгновение, кусаю изо всех сил губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова, но не могу.

Не могу!

— Просто ответь на вопрос. Я настолько хреновая жена, человек? Или что?

— Перестань, — морщится он. — Дело вовсе не в тебе.

— А в чем? — срываюсь-таки на плач, не в силах воспринимать всю эту ситуацию спокойно. — Почему левой женщине ты готов довериться, а мне…

— Потому что это левая женщина, а ты — любимая! — повышает он голос, будто этим все сказано.

Ну, в принципе, а что тут ещё добавить? Сереженька и его долбанутое понимание вещей во всей красе. Долгих лет жизни моим нервным клеткам.

— Так это любовь такая? — не могу не сыронизировать.

— Да, Насть, такая. Во всяком случае у меня.

— Как хорошо, что ты уточнил, а то думаю, я глупенькая или мне наврали, что любить — значит доверять.

— О, начинается, — снисходительно тянет он, в очередной раз закатывая глаза.

— А что начинается? Скажешь, нет?

— Насть, я женился на тебе без контракта, ты в любой момент можешь хлопнуть половину моего капитала. Этого мало, учитывая, как я отношусь к деньгам?

— Ты просто знаешь, что я никогда…

— Никто не знает, что он и когда, даже ты сама. Моя сестра это с успехом доказала.

— Я не твоя сестра!

— И все же… поверь, я бы так не рискнул больше. Но ради тебя, чтобы не выглядеть пиздоболом, пересилил себя и, как и положено, в знак своих чувств вложил тебе в руку нож и повернулся спиной. Думаешь, мне это легко далось? Думаешь, так все делают?

— Не думаю, но скрывать свое состояние — это разве о доверии и любви?

— А почему нет, Настюш? С чего ты взяла, что распустить булки и сопли — вот это любовь и доверие? Почему, например, в начале отношений так хочется прыгнуть выше собственной головы и казаться лучше, чем ты есть?

— Сереж, я не собираюсь играть в очередную угадайку и подмену понятий, — открещиваюсь от стопроцентного потока сознания, но кто бы меня слышал.

— Да потому что еще горит и имеет значение, есть страх потерять. А потом уже люди расслабляются, снижают стандарты и им становится плевать, какими они будут в глазах тех, с кем живут. Они уже получили все, чего хотели, значит можно разъедаться до поросячьего визга, пердеть, орать благим матом, драться и просто быть самими собой во всей полноте своей неидеальной натуры. Тебе нужно такое доверие, Настюш? Мне лично нет, потому что я все еще горю, все еще хочу быть для тебя кем-то большим, чем просто тем, с кем можно жить, но кого уже давно не представляешь в своих мечтах и фантазиях.

— И для этого пусть лучше жена будет умирать от ревности и думать, что ты — мудак? — не могу не съязвить. Что-что, а красноречия у Долгова не отнять, своя логика в его рассуждениях, конечно, есть, но методы…

— Ну, мудаком я быть не перестаю, в любом случае, — усмехается он, а мне хочется поаплодировать. Браво! Немного самоиронии, и жертва манипуляции уже готова симпатизировать манипулятору. И хотя я знаю, что Долгов в данный момент не играет, а действительно верит во все, что говорит, манипулировать при этом у него тоже прекрасно получается. Видимо, это уже в крови.