— С этим не поспоришь, — тяжело вздохнув, делаю вид, что не ведусь на его уловки, но по факту — уже не чувствую обиды и гнева, мне просто хочется немного искренности, а не громких слов. И, как ни странно, Сережа все понимает. Опускает взгляд на свои сложенные руки и, помедлив, несколько долгих секунд, наконец, признается:

— Прости, котенок, просто… я не умею быть уязвимым.

От его признания в горле застывает колючий ком. Чувство, будто меня опустили в теплую воду после того, как долгое время держали на морозе. Становится не тепло, а очень-очень больно. Хочется прокричать: “Так не любят!”. Но статистика вещь упрямая и, как бы красиво поэты, философы и психологи не расписывали самое прекрасное из чувств, реальность такова: любовь — бесконечная тяжба двух сердец и характеров со всеми комплексами, страхами и пониманием вещей. Иногда она выливается в непримиримые разногласия, а иногда, понимаешь, что готов любить человека с его недостатками. И я люблю Долгова, люблю в нем эту непостижимость, неисчерпаемость, даже, когда она уступами срывается в какое-то совершеннейшее безумие. Но, боже, как же это, порой, тяжело!

— Знаешь, Сереж, — шмыгнув носом, прерываю затянувшуюся паузу, — а кто-то не умеет держать в узде свой аппетит, кишечник или гнев, хотя по сути это все одно и то же. У каждого свои слабости, а гордыня, говорят, и вовсе мать всех грехов. Стоит об этом задуматься, прежде, чем сравнивать и делать свою ситуацию исключением.

— Справедливо, — усмехнувшись, отдает Долгов должное моему доводу, правда, ненадолго. — Но чаще всего у других нет разницы в двадцать лет, и им не нужно соответствовать.

— Всегда и всему нужно соответствовать. Другое дело — что понимать под соответствием. И мне больно, что ты видишь меня человеком, который не способен на это понимание.

— Не переворачивай с ног на голову, Настюш.

— А как еще расценивать твой спектакль? Чувство, будто я должна была в тот же час, как узнаю правду, уйти от тебя. Разве я такой человек?

— Вот именно, что не такой. Ты бы терпела, жалела и чахла рядышком. А я так не хочу. Не хочу быть в тягость, не хочу всей этой возни, кудахтанья… Не хочу… Просто, блядь, не хочу!

Он с шумом выдыхает, откидываясь на подушку и устало прикрывает глаза. Я замираю, не в силах проглотить ком в горле и что-либо сказать.

Наконец, между нами долгожданная честность. Все вывернуто наизнанку. Вот только легче не становиться. Что топить друг друга во лжи, что говорить на поверхности раскаленных нервов — все одно, — мучительно.

— Прости меня, — все, что могу выдавить из-за подступающих слез.

— Перестань, котенок, — морщится Долгов. Ему неприятно, впрочем, как и мне. Не хочу обременять его своими излияниями, но стыд, вина и какая-то обречённость душат.

— Нет, правда. Ты, конечно, редкостный идиот, но и я, видимо, что-то так и не поняла, не додала, да просто даже не заметила. Это ужасно… это…

Голос срывается на очередной всхлип, зажимаю рот в попытке не дать волю эмоциям, но куда там, тем более, когда Сережа берет меня за руку и притягивает к себе, заставляя сесть рядом.

— Ш-ш. Не надо так. Это не твоя вина, — шепчет он, нежно стирая с моих щек дорожки слез.

— Знаю, но…

— Нет, никаких “но”, котенок, просто я действительно идиот. Ну, и моя актерская игра хороша не только на публике.

У меня вырывается истеричный смешок, а Долгов, видимо, только этого и ждал. Улыбается вымученно и целует нежно-нежно, едва касаясь. Это действует умиротворяюще, постепенно истерика сходит на “нет”, остается только опустошение и один-единственный вопрос:

— Что с нами не так?

— Не драматизируй, Настюш.

— Разве драматизирую? Думаешь, много людей с такими проблемами?

— Уверен, до хрена и больше, вопрос лишь в разнице возможностей и масштабах последствий. Но так или иначе, невозможно жить без сбоев и ошибок, если только не живешь так осторожно, что и не живешь вовсе. Мы просто люди, Настюш: боимся, комплексуем, стесняемся, загоняемся — вот и все, что с нами “не так”.

— У тебя всегда все просто.

— Не всегда и далеко не просто, иначе не загонялся бы, но я не хочу, чтобы ты в чем-то себя винила. Это ни к чему не приведет. Ты же знаешь?

Что тут скажешь?

— Знаю, но мне все равно стыдно…

Наверное, я бы все-таки не сдержалась и нагрузила Долгова своими эмоциями, но заглянувшая медсестра сказала закругляться, и меня отрезвило.

Что я вообще несу в такой момент? Опять веду себя, как эгоистка.

— Прости, — рвётся наружу сожаление и досада вперемежку со страхом.

— Котенок, ради бога…

— Нет, серьезно! Прости, пожалуйста. Этому нет оправдания, да я и не хочу. Просто… паршиво на душе и я не знаю, что сказать, что сделать…

— Ну, раз не знаешь… — тянет Сережа с лукавой усмешкой, — Давай, сочтемся на более искренних и глубоких извинениях.

Он шало подмигивает и растягивает бледные, немного дрожащие губы в своей залихватско-молодецкой улыбке. И где только силы берет?

— Дурак. Поправляйся, и тогда будут тебе, и извинения и… наказания, — подыгрываю, тоже улыбаясь сквозь слёзы.

— Звучит как-то слишком по-русски.

— Все, как ты любишь.

— Да… люблю, — тихо и пронзительно до дрожи выдыхает мне куда-то в висок, оставляя трепетный поцелуй на пульсирующей венке, отчего в горле встаёт невыносимо острый ком. Смотрю в синие-пресиние глаза, а там такая беззащитность ребёнка пополам с дурной гордостью и такой же дурной любовью, что кончаются все слова, кроме надрывно-нежного:

— Я тоже.

Если к тридцати годам что-то и начинаешь понимать в этой жизни, так это то, что взрослого человека не изменить, как ни старайся.

Совру, если скажу, что не пыталась. Все-таки женская мудрость с потолка не падает, как впрочем, и любая другая. Пять стадий принятия проходили во всей своей красе: со скандалами, провокациями, манипуляциями, слезами, соплями, истериками и разочарованиями. Удивительно, как до развода не дошло.

Впрочем, у Долгова давно иммунитет, а у меня… даже не знаю. Может, неисчерпаемая любовь, а может — глупость безграничная. Разница в общем-то невелика, да и итог куда важнее: мы все ещё в браке, а я уже давно не та истеричная дурочка. Хотя… последнее утверждение спорно, но уж точно не последний месяц.

Последний месяц я — само спокойствие, женская мудрость в чистом виде, повторяющая, как мантру: «человек не меняется, человека не переделаешь». И я уже давно не пытаюсь, однако Долгов так не считает.

После трансплантации, за время которой вся наша жизнь пронеслась у меня перед глазами и перевернулась несколько раз с ног на голову, я решила действовать.

Не ныть, не вести бесполезные разговоры, не винить и не бросаться упреками, а просто, черт возьми, действовать.

Быть рядом, заботиться, ухаживать, помогать, невзирая на крики, истерики и топанье ногами, чтобы Долгов понял, мир не рухнет, если обопрешься не только на свои деньги, но и научишься доверять близким.

— Да причём здесь какое-то доверие?! Вся эта твоя «забота» — всего лишь вопрос денег, которые у меня есть! Почему я в угоду твоей очередной, непонятной блажи должен терпеть абсолютно не квалифицированную помощь и испытывать дискомфорт? С каких вообще пор нутро человека познаётся через знакомство с его испражнениями? Я, может, чёт не вкуриваю, но объясни мне, что это за буквальный подход к сложным материям? — традиционно ни свет ни заря исходит Долгов ядом, пока я помогаю ему с утренними процедурами.

— Сереж, я хожу на курсы, так что помощь вполне квалифицированная — это во- первых, а, во-вторых, ты можешь сколько угодно выкручивать и свои, и мои нервы, язвить, гнать меня в шею, но я никуда не уйду. В болезни и в здравии, помнишь такое?