— И чего люди в ней находят. — поддерживает ее Алена Маслова: — Лилька, делись секретом!

— Она — Ирия Гай! Ее отец, Махаон Гай обучал ее как диверсанта и боевика, но одновременно — как агента влияния! Она — соблазнительная и…

— Элементарно. Бергштейн распространяет волны животного магнетизма, феномена, открытого еще в девятнадцатом веке, волны этого магнетизма притягивают к себе. Так бы сказали ученые прошлого и конечно попали бы пальцем в небо по самый локоть. — подает голос Юля Синицына: — никакого животного магнетизма не существует. Существует так называемый sex appeal, стремление к продолжению рода, обусловленное эволюцией. Для млекопитающих процесс размножения должен быть привлекательным, основным императивом. Солдат с чубом из всей команды выбрал самую привлекательную кандидатуру для продолжения рода, однако не решился подойти и познакомиться.

— Вот и наш автобус! — говорит Виктор. У выхода из вокзала их ждал ЛАЗ-695, рабочая лошадка советских дорог. Автобус был выкрашен в два цвета: верх — кремовый, низ — голубой, как полагается по заводской схеме. Краска местами облупилась, обнажая ржавчину на крыльях, а хромированный бампер был помят с левой стороны.

На лобовом стекле белела табличка: «Заказной». Водитель, мужчина лет пятидесяти в кепке и кожаной куртке поверх клетчатой рубахи — курил у передней двери, о чем-то неспешно разговаривая с одним из «проводников».

— О, спортсменки! — оживился он, завидев процессию, уронил окурок на асфальт и придавил его ногой: — а мы тут как раз вас ожидаем. Карета подана, красавицы, добро пожаловать в Иваново!

— Какой галантный водитель. — говорит Алена: — эй, Аринка, ты как раз по разнице в возрасте тащишься, присмотри какой вариант!

— Мария Владимировна! Скажите ей, а то я за себя не отвечаю!

— Вазелинчик, отстань от Железяки, выхватишь же сейчас, драться полезешь, руку правую снова травмируешь, придется Жанне Владимировне тебе снова клизмы ставить.

— А… почему если рука травмирована… ну то есть как клизма с этим помогает? — удивляется Оксана Терехова, «дочь полка», идущая рядом с Лилей Бергштейн.

— О, еще как помогает. Правда эффект больше терапевтический… или я бы даже сказала — педагогический. Одной рукой от клизмы отбиваться весьма затруднительно.

— Да ну вас. — огорчается Алена Маслова: — скрутили и все. У меня по медицинским показаниям нужно было, а вы цирк устроили.

— Вот и сейчас по медицинским показаниям нужно. Две сразу. — Маша поднимается по ступенькам автобуса в салон и оглядывается. Сиденья были обтянуты коричневым кожзамом, потрескавшимся от времени и пассажирских задов. Над проходом тянулись хромированные поручни, отполированные тысячами рук до зеркального блеска. Девушки потянулись в салон, рассаживаясь кто куда. Задние сиденья — самые престижные, широкие, во всю ширину автобуса туда вслед за Машей протиснулась Арина. Лиля устроилась у окна в середине, прижавшись лбом к стеклу. Рядом тут же плюхнулась Ксюша, преданно глядя на своего кумира.

Виктор сел впереди, рядом с водителем, положив сумку на колени.

— До гостиницы «Советская», — сказал он. — Знаете где?

— Обижаешь, начальник. — Водитель кивнул и полез за руль. — Двадцать лет баранку кручу, весь город как свои пять пальцев. Заказ опять-таки с маршрутом…

Двери снова зашипели, закрываясь. Двигатель кашлянул, чихнул и нехотя затарахтел. Автобус вздрогнул всем корпусом и медленно выполз с привокзальной площади на проспект Ленина.

За окнами поплыло Иваново — серое, кирпичное, фабричное. Трубы текстильных комбинатов дымили на горизонте. Редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на голубой автобус с командой, которая приехала отбирать у местных путёвку в плей-офф.

— Слушай, а правду говорят, что тут женщин больше, чем мужиков? — спросила Маслова, глядя в окно.

— Чистая правда, — отозвался водитель, не оборачиваясь. — На десять девчат один парень приходится. Так что, если у вас там тренер неженатый — берегите. Уведут и не заметите. Меня в свое время одна чернобровая так скрутила, что шаг влево, шаг вправо — попытка побега, прыжок на месте — провокация. Вот уж двадцать пять с небольшим как женат. Иваново — суровый край, тут мужики поодиночке не выживают. — он бросил взгляд в большое зеркало заднего вида и подмигнул: — сразу же какая-то девчонка рядом образуется.

— У нас тренер — женатый. На всей команде. — важно говорит Маслова, повышая голос, чтобы перекрыть шум мотора: — и на работе тоже. И на Лильке. Особенно на Лильке.

— Чего это на Лильке особенно⁈

— Ах, да. И на Железновой, она у нас теперь совершеннолетняя, ее можно.

— … то-то же…

— Ну, это брат как в Тулу со своим самоваром ехать! — улыбается водитель в зеркало: — кто же в Иваново со своими девушками едет? На месте нужно выбирать! У нас тут такие красавицы ходят! С такими черными глазами и… — он еще раз взглянул в зеркальце и поперхнулся.

— У нас вся команда — красавицы. Кроме Масловой. — твердо говорит Маша Волокитина.

— Эй!

— И Марковой.

— А я тут при чем⁈

— Ты вообще седьмая на скамейке запасных, Маркова, сгоняй за газировкой.

— Вот это уже настолько старая шуточка, Волокитина, что у меня волосы седые полезли. Ты — старая и шуточки у тебя тоже из плейстоцена. Надеюсь, своего домашнего игуанодона покормила перед поездкой?

— У меня трицератопс, он сам себе еду найдет.

— Виктор Борисович! А давайте вместе заселимся⁈ Я посчитала, у нас всяко нечетное число выходит, а так на номере сэкономим!

— Вот и не скажешь ей что маленькая еще… дети так быстро растут.

— Хватит базар разводить. — говорит Светлана Кондрашова: — что о нас подумают в городе.

— Да ладно тебе, Свет.

Автобус свернул с проспекта Ленина на улицу Карла Маркса и через пару минут остановился у серого пятиэтажного здания с вывеской «Гостиница Советская». Буквы были выложены из жестяных пластин, некоторые успели потускнеть, а одна из букв и вовсе держалась на честном слове, накренившись градусов на пятнадцать.

Здание было типовым — сталинская постройка с претензией на монументальность. Колонны у входа, лепнина над окнами первого этажа, барельеф с серпом и молотом над козырьком. Козырёк, впрочем, был уже хрущёвский — стеклянный, на тонких металлических опорах, явно пристроенный позже.

— Приехали, красавицы! — объявил водитель, заглушив двигатель. — Гостиница «Советская», лучшая гостиница города. Берегите своего тренера, не пускайте его гулять одного…

— Нипочем не пустим. — обещает Алена Маслова: — ишь, чего, тренера им нашего. Пусть себе своего заведут, невесты ивановские…

Двери автобуса с шипением открылись. Девушки потянулись к выходу, разминая затёкшие ноги. Перед входом в гостиницу была небольшая площадка, выложенная бетонными плитами. В щелях между ними пробивалась пожелтевшая трава. У крыльца стояла урна — чугунная, в форме вазы, с облупившейся краской.

Виктор первым поднялся по ступенькам и толкнул тяжёлую дубовую дверь с латунной ручкой.

Холл гостиницы встретил их запахом пыли, хлорки и чего-то неуловимо советского — смесью казённой мебели, линолеума и столовского борща с красной свеклой и картошкой. Пол был выложен плиткой — когда-то красно-коричневой, теперь вытертой до неопределённого бурого цвета. По центру тянулась ковровая дорожка, закреплённая медными прутьями у каждой ступеньки.

Слева от входа — зона отдыха: два кожаных дивана, продавленных до состояния гамака, журнальный столик с подшивкой «Правды» и пластмассовая пальма в кадке. Пальма была покрыта слоем пыли толщиной в палец.

Справа — стойка администратора, монументальная, как трибуна мавзолея. Дубовая, тёмная, с резными завитушками по краям. За стойкой возвышалась доска с ключами — деревянная, с пронумерованными крючками. Половина крючков пустовала.

За стойкой сидела женщина лет шестидесяти — химическая завивка, очки на цепочке, вязаная кофта поверх белой блузки. Перед ней лежала раскрытая книга. При виде ввалившейся толпы она неспешно заложила страницу карандашом, закрыла книгу и подняла глаза.