Свистнув проезжавшему такси, я назвал свой домашний адрес. Оля на работе, она пока трудится ассистентом на кафедре и дома никого.

За несколько минут накидал несколько строчек прощального письма. Очень трудно писать, никак нельзя травмировать будущую мать моего ребёнка. Пусть она думает, что меня внезапно сорвали в командировку. А там случится то, что должно случиться. Напоследок не удержался и немного вышел из образа:

«Мой котёнок, я тебя очень люблю. В тебе и в нашем будущем ребёнке смысл всей моей жизни. Береги себя.»

Быстро собрав сумку с минимумом вещей, я торопливо закрыл дверь.

Я ещё никогда не чувствовал так остро свою собственную обречённость. Я стал ненавидеть собственное тело, которое отказывается мне подчиняться. Будто стою на тонкой грани и подо мной провал, куда меня стягивает чужая воля. Он стал сильнее меня, — нет сука, не возьмёшь, — я выполз в тамбур поезда. До чего же хреново, меня стошнило в проходе и теперь я мучительно борюсь за нас с Олей. Мне нужно продержаться сутки. Сев в первый попавшийся поезд на северо-восток, я рассчитываю забраться в такую глушь, откуда Аверин не сможет быстро выбраться. А там стоит только мне перехватить управление телом и оно полетит с обрыва или утонет в болоте. Я ещё не решил как именно уйду из жизни. Желательно чтобы тело не нашли. Это будет лучшим поступком для моей семьи. Оля воспитает нашего ребёнка, условия для жизни у них есть. Ещё встретит нормального парня, это не составит ей труда с её внешними данными. Лишь бы забыла меня побыстрей.

А этот злобный гадёныш отлично понимает своё преимущество и выдавливает меня постепенно, смакуя мои муки. Вот мне и остаётся ломать ногти о грязное и холодное железо тамбура и стиснув зубы беззвучно материться в бесполезной борьбе.

Очнулся от заряда водяной взвеси попавшей мне прямо в лицо. Это и привело меня в чувство. Оказывается проводница открыла двери на каком-то дремучем полустанке. Вглядевшись в темнеющую тайгу за стеной дождя я подумал, — а почему бы и не здесь.

— У пьянь, а кто убирать за тебя будет? — этот крик проводницызастал меня уже в нескольких метров от колеи. Автоматически отметил, что сумка осталась в вагоне. Неважно, она мне уже не пригодится. Оглядевшись, приметил темнеющую горную гряду. Вот и ответ.

На сей раз Аверин дал мне возможность без помех добраться до высокой скалы. С одной стороны подъём на неё довольно пологий, а вот с другой — под отрицательным углом.

И только когда я вскарабкался на неустойчивый валун и, раскинув руки вгляделся в тёмно-зелёный массив леса, хозяин забил тревогу. Он только сейчас понял смысл моих действий и пустился на решительный штурм. Меня буквально оглушила его ментальная атака, пошатнувшись я начал заваливаться боком в пропасть. Последнее что я помню, это лицо Оли. Она будто тоже прощалась со мной. Огромные глаза скорбно вглядывались в меня. Напоследок она слабо улыбнулась и послала воздушный поцелуй, как бы передавая мне частичку себя.

Сильнейший удар выбил из меня остатки сознания и я улетел туда, где буду ждать свою девочку лет через сто.

В этих местах даже в марте стоят жуткие морозы, а снег сходит ближе к маю. Здание заготконторы с надписью «Союзпушнина» стояло в центре небольшой таёжной деревушки. Приемщица не сидела в домике целый день, но охотники-промысловики знали, где она живёт.

Внизу скрипнула дверь и ворвался морозный воздух. Женщина недовольно оторвалась от ведомости и взглянула на вошедшего.

Мужчине на первый взгляд лет сорок. Когда он снял шапку, стала особенно заметно его неухоженность. Длинный сальный волос закрывал глаза и он откидывал его рукой. На бороде волос свалялся в култуки, к тому же она покрыта морозным инеем.

— Добрался Ваня? Ну привет, — тот молча кивнул. Расстегнув тёплую куртку он бросил рукавицы на стоящий рядом стул.

— Вот, принимай тёть Маша, — и он показал на два плотно набитых мешка.

— Так, что ты на сей раз принёс? А ведь молодец какой, так ты мне квартальный план один закроешь, — пожилая женщина начала выкладывать на прилавок меховые шкурки.

Полюбовавшись начёрные и блестящие соболиные шкурки, она выложила их в ряд. Затем пошли серебристые беличьи вязанки, золотистый мех колонка, пара норок и единственная рыжая лисья шкура.

Перебирая товар она невольно подумала о посетителе. Бедный парень, как же он живёт по полгода там один в тайге среди сопок и болот. Как выживает, чем питается? Бабу не завёл, говорить скоро совсем отучится.

Пока раскладывала и оценивала принесённую добычу, она мельком поглядывала на сидевшего на стуле парня. Он будто застыл, видать оттаивает с мороза. Крупные руки натружено лежат на коленях. Эх, выглядит как взрослый мужик, а ведь ему всего-то около тридцати двух.

Мать его ушла рано, сбежала в город с залётным ухажёром. Мария Павловна её хорошо помнила. Кто же знал, что эта стрекоза бросит мужа и семилетнего сынишку. Василий Дмитриевич был егерем в местном охотхозяйстве. Вот в одиночку сына и подымал. Ну как мог. Была у него баба тут в деревне, но больше жили Карнауховы на дальней заимке одни. Парня он тоже пристрастил к своему делу, да вот только помер он три года тому назад. Прямо там на кордоне и умер, сердце подвело.

А сынок не захотел в деревню вернуться. Начал сам охотится, ныне охотник-промысловик, зарабатывает неплохо, регулярно приносит меховую добычу. Обратно несёт продукты и всё что нужно для жизни вдали от людей. Вот только одна беда, дичает парень. Год от года всё молчаливее. Бывает слово не вымолвит, кинет пару фраз и всё, опять исчезнет в своей тайге. Зима в этих краях длинная, доходит до 9–10 месяцев.

Чем больше женщина наблюдала за парнем, тем больнее ей становилось за него. А она ведь так рассчитывала, что удасться выдать за него свою непутёвую дочуру. Верка сразу после школы умотала в город, поработала там на комбинате и вернулась с подарком. Привезла годовалого пацана, попыталась скинуть его на родителей и опять свалить. Но неожиданно осталась и теперь работает в лесхозе. Какая прекрасная пара бы получилась. И если бы не смерть Василия Дмитриевича, всё бы сложилось в лучшую сторону. А так лишь однажды удалось затащить Ивана к себе домой. Там Мария Павловна его отмыла в баньке, подстригла как могла и за стол усадила. Вернувшаяся с работы Верка сразу сделала стойку на него. Но бедный парень видимо ошалел от такого счастье и буквально сбежал в лес. Больше он на приглашение погостить не поддавался. Правда за собой следил и в драной одежде не ходил. Отец рано приучил сына к самостоятельности. Но вот дичал парень стремительно, только со своей собакой и общался.

Вот и сейчас охотник даже не проверяя забрал толстую пачку денег и вышел. С улицы раздался его голос, это он с лайкой своей милуется. Вскоре парень покинул деревню, пристроив на плечо увесистую котомку, набитую купленными в сельмаге припасами.

Очнулся я от странного звука, будто волк рядом воет. Лежу я на низком деревянном топчане, на какой-то пованивающей шкуре. Похоже это натуральная и судя по меху — медвежья. На мне тёплые подштанники серого цвета и вытянутый свитер. Чувствуя я себя откровенно неважно. Весь мокрый, будто пропотел с болезни. Я ещё голова какая-то пустая. Так бывает после хорошей баньки. С трудом оперся на руки и сел.

А вот это не есть хорошо, у меня бородища до пупа. Да такая кудлатая как у уличного барбоса. Приметив в углу ведро с водой, встал и умылся. Вроде полегчало. И сразу навалились воспоминания. Чёрт побери, я что опять выкарабкался? Ведь выжить после падения с такой высоты нереально. Я до сих пор помню этот хруст сминающихся шейных позвонков и удар. После такого не выживают.

Значит новая реинкарнация? Определённо в буддизме что-то основательное имеется.

Однозначно тело другое, руки такие монументальные. Обкусанные ногти и пальцы как сосиски. Кожа такая, будто я без перчаток занимаюсь переработкой всякой едкой химии. Грубоватые руки, скажем так. Зеркала в комнате нет. Хотя стойте, нашёл в тумбочке маленькое карманное. Попытка рассмотреть себя не удалась. Вернее кроме носа и глаз, лица не видно. Неужели я попал в прошлое. На несколько веков назад. Хотя нет, вон книжка на столе, 1957 год издания. Может я в деревне староверов.