Вельда не стала тянуть. Она указала костлявым пальцем на грубый деревянный стол.

— Укладывайся сюда, — бросила она Леоне и перевела взгляд на меня, — А ты не мешай.

Я с трудом помогла Леоне улечься на холодную, липкую от непонятных пятен поверхность, а сама отошла в сторону. Вельда приблизилась, и ритуал начался. Он не был быстрым. Это был сложный, многоступенчатый процесс, от которого стыла кровь.

Сначала старуха расстелила вокруг тела Леоны замшевый мешочек, из которого высыпала круг из мелких чёрных костяных фишек, испещрённых рунами. Каждую фишку она клала с бормотанием, и та намертво прилипала к дереву, словно вмазывалась в него. Воздух внутри получившегося из них круга сразу же стал гуще, тяжелее, наполнившись запахом озона и статического напряжения.

Затем она принялась окуривать Леону дымом из маленькой глиняной чаши. Но это был не простой дым полыни. Вельда поджигала в чаше поочерёдно то пучок чьих-то рыжих волос, то высушенного мха, то крошечные чёрные перья. Каждый ингредиент горел своим цветом — зловещим зелёным, ядовито-жёлтым, багрово-красным — и наполнял комнату новым, удушающим ароматом: гари, гнили, металла. Леона, лежа с закрытыми глазами, начала метаться, её лицо искажали гримасы, а из горла вырывались сдавленные стоны.

— Держи её, — бросила мне Вельда, и мне пришлось вжимать плечи Леоны в стол, чувствуя, как бьётся её тело в конвульсиях.

Потом началось самое страшное. Вельда достала длинную иглу из тёмного, почти чёрного металла. Она не колола Леону, а водила остриём в сантиметре над её кожей, следуя по невидимым линиям её тела. Игла оставляла за собой след из искр, похожих на крошечные молнии, а на коже Леоны проступали красные, воспалённые полосы, будто её хлестали невидимым кнутом. Леона закричала — тихо, надрывно, и это был звук такой чистой агонии, что у меня по спине побежали мурашки.

— Выходи, гадина, выходи… — бормотала ведьма, её чёрные глаза были прикованы к груди Леоны.

И тут я это увидела. Прямо под кожей, в области сердца, зашевелилось что-то тёмное, бесформенное. Оно пульсировало, пытаясь сопротивляться, и с каждым движением иглы Вельды его контуры становились всё чётче. Это было отвратительное, живое пятно чужой воли, впившееся в самую душу Леоны.

Вельда сменила тактику. Она начала читать. Её скрипучий голос приобрёл странную, гипнотическую мощь. Слова древнего языка лились рекой, тяжёлые и острые, как обсидиановые лезвия. Они не просто звучали — они материализовались в воздухе, превращаясь в бледные, сияющие руны, которые обвивались вокруг тёмного сгустка, словно удавы, и начинали сжиматься.

Тварь под кожей Леоны затрепетала в ярости и панике. Тело девушки выгнулось в неестественной судороге, её пальцы впились мне в руки так, что выступила кровь. Вельда не останавливалась. Она крикнула последнее, режущее слух слово и с силой вонзила иглу не в Леону, а в одну из костяных фишек на столе.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Тёмное пятно под кожей Леоны сжалось в крошечную, плотную точку и с резким, щелкающим звуком вырвалось наружу, превратившись в клубок чёрного дыма. Он на секунду завис в воздухе, пронзённый сияющими рунами, а затем с тихим шипением испарился, оставив после лишь запах серы и сгоревших волос.

Леону всю затрясло, будто по ней пропустили электрический разряд, а затем она обмякла, безжизненно раскинув руки. Грудь её едва заметно вздымалась. На её лице не осталось и следа агонии, лишь бледное, пустое измождение.

— Всё, — проскрипела Вельда, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Её собственное лицо посерело от напряжения. — Выдрала с корнем. Отлежится, будет как новенькая. Ну, или почти. Шрамы на душе да память о том, что в ней жило — не моя специализация.

Она повернулась ко мне, и её глаза уставились на меня с новой, хищной интенсивностью. Теперь настал мой черёд.

— Ну что, девочка, — её голос прозвучал тихо, но в нём слышалось железо. — Вельда свою часть сделки выполнила. Теперь твоя очередь. Плата.

Я нервно сглотнула, сжимая в кармане единственную ценную вещь, что у меня была — несколько монет от Лиссии. бережно завернутые в платок.

— У меня есть немного серебра… — начала я, но Вельда резко оборвала меня, язвительно фыркнув.

— Не нужны мне твои жалкие монетки! — она сделала шаг ко мне, и от неё снова потянуло холодом. — Я требую то, что носишь на шее. Твой медальон.

Сердце у меня упало и замерло. Я инстинктивно схватилась за цепочку, спрятанную под платьем.

— Нет! — вырвалось у меня. — Это всё, что у меня осталось от матери. Это просто оберег.

— Оберег? — Вельда издала звук, похожий на сухой треск. — О, да, он оберегает. Но не тебя, дурёха. Он оберегает других от тебя. Дай сюда!

Она протянула свою костлявую руку с ногтями цвета старой крови. Её взгляд был неумолим.

— Почему? — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Зачем он вам?

— Потому что он уникален, — прошипела Вельда, и в её глазах вспыхнул огонь алчного любопытства учёного, нашедшего редкий экспонат. — Он напитан чистой и мощной любовью — материнской. Но позже его осквернили. Кто-то очень сильный наложил на него магию поражения. Магию порабощения.

От её слов у меня перехватило дыхание.

— Это невидимые оковы, — продолжала она, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Они сдерживают, душат твою естественную магию, не дают ей проявиться. И наложили ее уже после того, как твоя мать создала этот оберег. И направлена эта чёрная магия была именно на тебя.

Казалось, в комнате поплыл пол. Всё встало на свои места. Моя «бездарность». Пустота, которую я чувствовала с детства. Всё это время со мной было не просто украшение. Это были кандалы.

— Но и это ещё не всё, — Вельда скалила беззубый рот. — Поверх всего этого лежит ещё одно заклятие. Очень изящное, очень тонкое. Оно притупляет чувство истинности. Мешает отличать правду от лжи, искренность от притворства. Заставляет сомневаться в себе, в своих чувствах, в своих инстинктах. Такую адскую смесь — любовь, порабощение и обман — найти днём с огнём сложно. Это шедевр чёрного искусства! И он должен быть моим!

Я стояла, не в силах пошевельнуться, осмысливая услышанное. Кто? Кто мог это сделать? Отец? Нет, он был слишком слаб. Мачеха? Но у неё не было такой силы. Или была? А Рихард? Его странная убеждённость в том, что Мариса его «истинная пара». Неужели это тоже работа медальона? Или что-то иное?

Я посмотрела на бледное, спящее лицо Леоны. Она заплатила за помощь своей болью, своим унижением. Теперь моя очередь.

Рука дрожала, но я медленно, как во сне, сняла с шеи тонкую цепочку. Замок защёлкнулся с тихим, зловещим щелчком. Я смотрела на маленький, холодный медальон, лежавший на моей ладони. Всю жизнь он был моим утешением, памятью о матери. А оказался тюрьмой.

— Берите, — прошептала я, протягивая его Вельде.

Её длинные пальцы схватили его с жадностью, словно хищник, хватающий добычу. Она поднесла его к свече, и её глаза загорелись лихорадочным блеском.

— Да. Чувствуется. Какая мощь. Какое изящное зло, — она бормотала, поворачивая медальон в руках. Затем резко повернулась ко мне. — Сделка завершена. Убирайтесь. Обе. Пока я не передумала и не решила взять с вас что-нибудь ещё.

Я с трудом разбудила Леону и помогла ей встать. Та пошатывалась, с трудом переставляя ноги.

Вельда не стала нас провожать. Мы сами, как во сне, вышли из того жуткого дома, под холодный, безразличный дождь, перемешанный со снегом. Леона, шатаясь, шла рядом, опираясь на меня. Мы были свободны. Но какою ценой? Я отдала ключ к разгадке своей жизни, а что скрывалось за дверью, которую он отпирал, я боялась даже представить.

На пороге, свернувшись в пушистый, недовольный клубок, сидел Мартин. Увидев нас, он вскочил, его мохнатая мордочка исказилась в самой драматичной гримасе.

— Ну наконец-то! Я тут заледенел, пока вы… — его гневная тирада оборвалась на полуслове. Его блестящие глазки-бусинки скользнули по моему бледному, испачканному сажей и следами слёз лицу, по тому, как я дрожала, по безжизненно повисшей на мне Леоне. Вся его напускная важность мгновенно испарилась. — Что… что с вами случилось? — спросил он тихо, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная тревога.