Потому что пакостить в этом замке может только ведьма. И конкурентов не потерпит. А тот, кто сотворил с руками девчонки такое, определенно та еще сволочь.

Ливануть столько щелочи, чтоб руки разъело, — это нужно, чтобы полтаза едкой дряни в воде было.

— А кто тебе так помог-то? — без обиняков поинтересовалась я.

Губы молоденькой прачки задрожали, но… если ведьма хочет что-то узнать, ее и смерть не остановит. Чужая. Своя, правда, может задержать, но и то не факт…

Так что прачка сама не поняла, как начала говорить:

— Да это Марта, толстуха, что за мытье посуды отвечает… Дочку свою, Агнешку, на мое место прочит. Прачка-то одна в замок нужна. А тут тепло, сытно. Хозяин хорошо платит, хоть и говорят о нем разное, да и о здешних стенах тоже. Только, если на ночь не оставаться, ничего с тобой не случится… — как на духу выпалила Козетта.

По глазам прачки было видно, как она хочет замолчать, но не может… Да, с нами, девушками, такое порой случается. Причем безо всяких даже проклятий.

Я мысленно отметила себе имя «Марта». Это еще предстояло выяснить. Но вслух лишь сказала:

— Руки береги. А пока мажь вот этим. Я сейчас сама притирание на кожу нанесу и чистые бинты наложу. И не вздумай мочить до завтра. А с утра смой теплой водой без мыла и нанеси снова. Поняла?

— Поняла, госпожа, — закивала, как болванчик, Козетта.

Я же, отправив служанку работать, пошла ко второй болезной.

С Матильдой все было серьезнее. Ее, как я и велела, устроили в подсобке рядом с кухней, где было сухо и тепло. Женщина лежала на тюфяке, укрытая двумя одеялами, и дышала с таким хрипящим усилием, будто внутри у нее работали кузнечные меха с дырами. Лицо было землистым, губы с синевой. Я положила ладонь ей на лоб — начался жар.

— Что с ней? — тихо спросила я, пока Гретта, вызвавшаяся помочь, приносила таз с прохладной водой и тряпки.

— Лихоманку, похоже, подхватила… И не сегодня, — выдохнула я и обратилась к уже готовой вот-вот скатиться в горячку Матильде: — Давно недужишь?

— С… с прошлой луны, — прохрипела Матильда. — Думала, пройдет… По утру водицей холодной обольюсь — до вечера держусь. А вот сейчас, под одеялами разморило, видать… — не желая признавать, что едва жива, отозвалась поломойка.

Да уж… Одной мазью тут не обойтись! Захотелось от души дать Матильде… И второй шанс на жизнь, и по шее. Но по шее — больше. Вот вылечу — и обязательно исполню мечту!

А пока придется потратить силы, которых и так было в обрез: резерв едва успел восполниться на треть. Но смотреть, как человек сгорает заживо от воспаления легких, я не могла.

— Гретта, принеси меду и горчицы, если есть. И кипятку, — приказала горничной.

Пока служанка бегала, я положила ладонь на горячий, точно печка, лоб и сосредоточилась. Заклинания читать нельзя — все же поломойка была в сознании. Но и без слов можно было ей помочь. Так что призвала силу и пустила ее по больному телу, выжигая заразу в груди.

Та сопротивлялась, цеплялась за изможденное тело, но я была упорна. И, когда Гретта вернулась, непонятно стало, кто из нас вообще-то болен. Взопрели и дышали через раз и я, и Матильда. Только я виду не подавала.

А потом начала отпаивать тетку. Пила она медовую воду охотно, жадно, большими глотками. Против тряпиц, намазанных горчицей, правда, пробовала протестовать, но перед злой ведьмой даже каблуки не выкаблучиваются, а тихо у стеночки стоят, пытаясь слиться с паркетом. Так что у Матильды шансов и вовсе не было. Как и не выпить эликсира с вытяжкой из корней и сосновых почек, сильным, хоть и не волшебным отхаркивающим. Капнула в ложку, развела водой, поднесла к губам Матильды. Та, смирившись со своей участью, сглотнула.

Поняв, что больше пока ничем помочь не могу, я выдохнула и приказала Гретте:

— Ты с ней посиди. Через каждый удар колокола пои ее вот этим отваром. А водой теплой — без времени и без меры.

Горничная посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: «Откуда вы все это знаете?» — но спросить не решилась, лишь кивнула.

Я же вышла в коридор, чувствуя приятную, хоть и изматывающую усталость от сделанного, и хотела направиться в свою комнату, но сначала решила заглянуть на кухню — может, есть чего перекусить, раз обед пропустила…

Вот только если искала я съестного, то нашла немой укор. И от кого бы? От повара. Тормунд негодовал. Нет. Не так. Он кипел. Булькал, как суп в кастрюле на самом жарком огне. И у басовитого вот-вот от пара было готово сорвать крышечку. Как же, его хозяин пропустил вчера ужин. Сегодня завтрак и… обед решил отложить. Да из-за кого! Из-за экономки, сказав, что поест вместе с ней.

Так что, думаю, не согласись я отправиться тотчас же в столовую, Тормунд бы немедля связал одну ведьму, и принес ее инквизитору с запеченным яблоком в зубах, и подал на стол. Безо всяких там костров и аутодафе. Потому что обожаемый хозяин голодный из-за вертихвостки…

Только самоубийцей повар не был и вслух этого не сказывал. Но он так громко думал…

Так что пришлось пойти в столовую. Тем более аппетит после колдовства у меня был такой, что я планировала заставить Тормунда пожалеть о своей продуктовой диктатуре: пусть я завтра не влезу даже в юбку с развязанными тесемками, но сегодня в меня влезет все!

Обеденная зала была уютной, с окнами на реку, за которой виднелся заснеженный лес.

На столе, накрытом на двоих, стояли простые, но аппетитно выглядящие тушеная дичь с кореньями, разносолы, теплый хлеб, сыр, печенные с творогом яблоки… Коронного блюда, в смысле лорда, среди этого всего великолепия не наблюдалось.

Вот как так-то! Даму пригласить на свидание… кхм… точнее, объедание. А самому не явиться⁈

Впрочем, Кьёрн долго ждать (и умирать от голода — а то вот была бы потеха: инквизитор убил ведьму, организовав не сожжение, а утопление, причем добровольное и в слюне) себя не заставил.

Спустя каких-то три дюжины ударов сердца хозяин явил себя в столовой все в том же колете и штанах.

Кьёрн, войдя в столовую залу, на миг замер на пороге, глядя на меня.

И столько в зеленых глазах лорда было всего! В них чернела боль. В них отражались проблески надежды. Мерцал изумруд первой листвы и холод полярного сияния.

И жизнь.

И смерть, которую кто-то уже заждался, но в то же время упрямо ей сопротивлялся, и сделал шаг навстречу… мне.

— Госпожа Кроу, рад, что вы решили составить мне компанию, — выдохнул инквизитор, подходя ближе.

Так, что мне пришлось даже чуть вскинуть голову, чтобы продолжать смотреть в эту невозможную зелень и тихо сходить с ума… Потому что иначе как помешательством это назвать было нельзя.

Разум вопил: «Беги, ведьма, беги!» — а ноги словно приросли к полу… и, казалось, прошла целая вечность, в которой я отражалась в глазах Кьёрна, а он в моих.

— Лорд, кажется, вы желали пообедать, — нашла в себе силы ответить я.

Но, пхоже, ни лорд, ни я толком не услышали сказанного и почти не задумались над тем, что говорили сами. Куда важнее фраз была тишина. Она стала живой, осязаемой и будто давила меж лопаток, шепча в голове: «Ну же, качнись навстречу…» — или это была моя вышедшая из-под контроля сила, которая, паршивка такая, отчего-то тянулась именно к инквизитору. Будто замерзла и ей тепла не хватало. А инквизитор мог сгореть. Угу. Только не в постели, а на костре!

Вспомнив наконец, кто я и кто лорд, я все же сделала полшажка назад.

Кьёрн от этого будто очнулся, от него вновь повеяло холодом.

— Разрешите вам помочь, госпожа Кроу, — уже бесстрастно произнес инквизитор, отодвигая для меня стул и приглашая присесть.

Пришлось согласиться.

Когда же и лорд занял свое место — через стол напротив меня, весь вновь такой заледеневший, я вдруг поняла: этот отмороженный вариант инквизитора раздражает настолько, что я сама готова зажечь (и отнюдь не камин — тот и так полыхал вовсю), чтобы добавить в наш разговор тепла. А то сама того и гляди превращусь в ледышку.