— Если тебе нравится, когда с тобой обращаются как с вещью, то я тоже так могу. Хочешь?

Она остается совершенно неподвижной подо мной, и это выбешивает меня до предела. Я убираю руку от ее рта, но еще сильнее запрокидываю ее голову назад, дернув за волосы.

— Отвечай, Ава. Насколько плохо я могу с тобой обращаться?

— Сомневаюсь, что ты способен на более плохие вещи, чем уже сделал, – ее голос дрожит от сдерживаемых слез.

Я отстраняюсь, чтобы перевернуть ее лицом к себе. Она приподнимается на локтях, все еще полулежа.

— Я говорил тебе не приходить сюда сегодня, Ава, – повторяю я, будто ее непослушание – единственная причина, по которой я веду себя как последний ублюдок.

— Я не принадлежу тебе, Чейз! Я могу делать все, что захочу! – огрызается она, и слезы наконец застилают ее глаза.

Я снова нависаю над ней, грубо хватая за подбородок, чтобы она смотрела мне прямо в глаза.

— Думаешь, не принадлежишь? – рычу я, приближаясь к ее сочным губам. — Ты моя, Ава! И я сделаю с тобой все, что захочу, и когда захочу. Если ты надеешься, что я позволю какому-то богатому ублюдку прикоснуться к тебе, то глубоко ошибаешься.

Она скалится не менее злобно, чем я, но не отводит взгляда.

— Отпусти меня, Чейз. Немедленно.

Я фыркаю и поворачиваю ее голову к стене, чтобы она увидела зловещую надпись.

— Эти ублюдки причинят тебе куда больше страданий, чем я когда-либо смогу. Убирайся, пока можешь. Или, клянусь, я переброшу тебя через плечо и вынесу отсюда.

— Я ненавижу тебя, – заикается она, но в ее глазах не ненависть, а боль. И на мгновение я сам ненавижу себя за это.

— Иди домой, Ава. Пока я не сделал то, о чем мы оба пожалеем, – приказываю я, отползая от нее.

Я делаю два шага назад, давая ей пространство, чтобы сбежать. И когда она проносится мимо, не сказав больше ни слова, мое сердце сжимается. Ненавижу, что она имеет такую власть надо мной. Я думал, с годами ненавидеть ее станет легче, но просто обманывал себя. С каждым днем это становится все невыносимее.

Что будет, когда мы оба достигнем предела и столкнемся в последней схватке?

Кто победит? Она или я? Или лучше спросить – хочу ли я этого?

Мой взгляд снова падает на стену, и я хмурюсь.

Возможно, Ава не единственная, кому следует свалить из этого дома.

Что-то подсказывает мне, что здесь есть куда более страшное зло, чем я.

Ава

Я в такой ярости, что выбегаю из переполненного особняка, даже не остановившись и не потрудившись попрощаться со Стоун и ее парнем Финном.

Почему я позволяю Чейзу всегда выводит меня из себя?

Почему я не могу просто забыть о нем и его жестокость? Стереть его из памяти, как будто его никогда не существовало?

Это настоящий садизм – как он умудряется лишить меня любой крупицы радости. Но и во мне есть что-то мазохистское, ведь я до сих пор надеюсь, что однажды он простит меня и мы вернемся к тому, что было раньше. Но он не простит. Он достаточно раз давал мне это понять на протяжении многих лет. Он будет держаться за свою ненависть и презирать меня за то, что в тот ужасный день я пришла ему на помощь.

Меня безумно бесит, что причиной, разъединившей нас, стала моя попытка спасти ему жизнь.

Я до сих пор помню тот день в мельчайших деталях. Как сжалась в комок на кровати, зажав уши ладонями, пытаясь заглушить ругань его отца. Весь трейлерный парк слышал, как Чейз кричит от боли, но никто даже и пальцем не пошевелил, чтобы остановить это.

Я больше не могла терпеть. Выскочила на улицу и рванула к его трейлеру, дверь которого была заперта изнутри. Я была тощей тринадцатилетней девчонкой, которой не хватало сил даже открыть банку соленых огурцов, не то что выбить дверь. Единственное, что я могла – смотреть в окно и видеть, в какой опасности мой лучший друг.

Я никогда больше не испытывала такого страха, как тогда, когда увидела, как Такер Диксон голыми кулаками превращает лицо собственного сына в кровавое месиво. Каждая капля крови, стекавшая по лицу Чейза, лишь распаляла этого бессердечного ублюдка. Когда Чейз наконец рухнул на пол, Такер окончательно потерял контроль. Он наносил сильные удары ногами в живот, ребра, голову, повсюду, куда могли дотянуться его байкерские ботинки. Каждый стон, каждый крик, которые издавал мой лучший друг, были подобны гвоздям, впивающимся в мою плоть. Я чувствовала каждый удар своим израненным сердцем.

Я не могла позволить ему убить единственного мальчика, которого любила больше жизни.

Просто не могла.

Слезы застилали глаза, когда я бежала через весь парк, ища того, кто даст мне телефон, чтобы вызвать полицию. Когда приехали копы, я рванула обратно к Чейзу, молясь, чтобы успеть. Но он лишь тупо посмотрел на меня остекленевшими глазами, когда я подбежала к нему.

— Что ты наделала, Ава? – прошептал он, его челюсть была сломана, зубы – тоже. — Что ты наделала?!

— Я спасла тебя, – пролепетала я, пока парамедики надевали на него шейный бандаж.

— Меня никто не может спасти. И уж тем более – ты.

Я никогда не забуду взгляд чистой ненависти, с которым он бросил мне эти слова.

— Что? – всхлипнула я, дрожа, думая, что отец слишком сильно ударил его по голове, раз он несет такую чушь.

— Ты все испортила! Я никогда тебе этого не прощу! Никогда! – закричал он, слезы ярости катились по его щекам, пока парамедики заносили носилки в скорую.

Прежде чем двери скорой захлопнулись, я рванула за ним, но меня остановили, спросив, родственница ли я. Я была больше, чем родственница. Я принадлежала Чейзу, как и он мне. Я уже было открыла рот, чтобы сказать это, но Чейз добил меня одним предложением:ю.

— Она мне никто. Просто назойливая идиотка, которая не умеет не лезть не в свое дело.

В тот день я умерла.

Я рыдала в подушку, его слова жгли меня изнутри. Я пыталась стереть из памяти этот его взгляд – холодный, полный ненависти. Я делала все, чтобы забыть. Ведь когда Чейз вернется домой, ему понадобится моя помощь, и он извинится за то, что сорвал на мне злость. Я понимала, каким беспомощным, должно быть, он себя чувствовал. Может, даже униженным. Я не могла отвернуться от него только потому, что он ранил мою гордость.

Но недели шли, а новостей о нем не было. Ни звонков, ни сообщений. Ничего.

Мне никто ничего не говорил.

Мне даже не разрешили навестить его в больнице.

Как только стало известно, что это я вызвала копов в трейлерный парк, люди стали избегать меня и моих родителей, как прокаженных. Даже его мать, Джанет, сказала моей, чтобы я держалась подальше от ее сына, «если мне дорога жизнь». Как будто я ее боялась. Ей никогда не было дела до Чейза. Я всегда была для него единственной семьей. Я одна заступилась за него, когда все остальные и пальцем не пошевелили. Я была единственной, кому было не все равно. Кто любил его.

С каждым днем, проведенным без него, я сходила с ума от тревоги.

Прошел месяц, прежде чем Чейз наконец вернулся домой. С гипсом на левой руке и правой ноге он выглядел таким же беспомощным, как и я. Я дождалась, пока его мать уйдут на работу, и пришла к нему с его любимым сэндвичем с сыром. Но дверь была закрыта. Я стучала и стучала, но он не открывал. Я приходила все лето, но он делал вид, что не слышит. Еда, которую я готовила специально для него, оставалась на крыльце нетронутой. Он всегда любил мою стряпню, но теперь даже не прикасался к ней.

Когда началась школа, я подумала – вот мой шанс все исправить. Он больше не сможет меня игнорировать.

Какой же я была дурой.

Он не просто игнорировал меня – он сделал так, чтобы вся школа Эшвилла знала, что я стукачка. Неважно, что я спасла ему жизнь. Важно лишь то, что я нарушила главное правило Саутсайда: никогда не жаловаться копам. Мы сами разбираемся со своими проблемами. И с тех пор все следили за тем, чтобы я не забывала об этом. Весь год я была изгоем, а когда началась старшая школа – стало только хуже.