— Товарищ председатель исполкома!..

И тут Шаварш сорвался:

— Ты, сволочь, бьешь по советской власти! У человека двадцать кур! Великое дело! Я бы хотел, чтоб у него сто двадцать было! Не вынуждать людей в горы бежать надо, а в колхоз звать! Не угрожать, а разъяснять важность дела! А уж коли до него не дойдет, будет мешать жить и другим, и собственным детям, тогда бы я вынес вопрос на рассмотрение общественности, и только после этого может идти речь о раскулачивании.

Председатель сельсовета был изумлен — он словно бы родился заново и не мог скрыть своей радости:

— Так ведь и мы то же самое говорили!

— Наша цель, — продолжал Шаварш, — осуществить важнейшую задачу, поставленную советской властью, — коллективизацию. Это следует делать осторожно, без насилия, выявляя настоящего классового врага — того, кто до революции наживался на крестьянском поте и крови, а теперь мечтает вернуть былое богатство. Твои авантюры на руку нашим классовым врагам. Ты, парень, двух солдат подарил кулаку Сого. Отравил душу их детям! Заставлял коммунистов жить в постоянной тревоге! Столько вреда вряд ли сумела бы причинить целая бандитская шайка. Немедленно сдай оружие!

При этих словах председатель сельсовета подошел к секретарю комсомольской ячейки и, положив руку на его револьвер, сурово сказал:

— Сдавай оружие!

Парень протянул ему револьвер, едва удерживаясь от рыданий. Шаварш подождал, пока председатель сельсовета сядет, а потом продолжал:

— Наша ближайшая задача — ликвидировать банду. Как это сделать, товарищи коммунисты и комсомольцы?..

И он изложил план действий. Утвердили состав патрульных отрядов, решили раздать оружие и беспартийным колхозникам, преданным советской власти.

Наступали тревожные сумерки. Ущелья наполнялись подозрительными шорохами, пещеры зияли устрашающе. И кажется, на каждой дороге — засада. И неизвестно, что на уме у встречного-поперечного. Медведь вылез из берлоги, змея притаилась под камнем. Смутное время, одним словом...

Тучи, рождаясь в одной точке, расползались затем по всему небу, заволакивая горизонт. Они громоздились друг на друга, словно стог на стог.

Шаварш заторопился к машине. Увидал подметенный двор, в котором месили глину. Глядели на него. С каждого двора хоть кто-нибудь да выглядывал. Его появление принесло с собой селу радость.

— Счастливого тебе пути!..

Вдруг хлынул дождь. Дорожные выбоины заполнились тяжелой липкой грязью. Мотор болезненно зафыркал. Шаварш не ощущал ни утомительной тряски, ни ударов дождя по крыше кабины. Переживал события дня. Представил себе секретаря комсомола на посту повыше. В душе всколыхнулась злость и против него, и против председателя сельсовета — испугался ничтожного шантажа!

«Что творится вокруг нас... У нас на глазах...»

Стемнело. Впереди слабо вычерчивалась дорога. Но свет фар вторгался во мрак, и дождевые капли сверкали жемчужинами. Водитель немигающим взором смотрел на дорогу, стараясь избегать по мере возможности выбоин и колдобин. Подъезжая к селу Салли, он нарушил тишину:

— Я что-то отца Агвана не понял. Вышел, не доехав до села.

— Его сам черт не разберет, — добавил милиционер.

Шаварш не отозвался.

В свете фар мелькнуло несколько фигур — перебежали через дорогу. Машина замедлила ход.

— В ущелье какое-то движение, — встревожился шофер. И вдруг вскрикнул: — Глядите, все вооружены! Нас окружают!..

— Погаси фары, — приказал Шаварш.

Шофер выключил и фары и мотор и, воспользовавшись наклоном, повел машину назад. С выключенным мотором можно было доехать до ближайшего поворота. При наступившей тишине отчетливо послышались шаги.

Сверху скинули большущий камень, он пролетел перед самой машиной, и ущелье огласилось грохотом. За первым камнем покатились следующие. Один краем своим коснулся машины, и кабина сотряслась.

— Выходите, — приказал Шаварш. — Наверху есть пещера, а внизу сады.

Все взяли оружие, вышли. Поблизости чернела скальная пещера, которая тут же поглотила маленькую группу людей. Отовсюду слышались выкрики, но один голос перекрыл остальные:

— Если вы мне змееныша живым не доставите, я со всех шкуру спущу!

Это был давно знакомый Шаваршу голос Сого.

Сверкнула молния. Небо выдало людей.

— Вон они где! В пещере!

Их стали окружать.

«У меня уже три дня как глаза сами собой слезятся», — вспомнились Шаваршу слова отца.

— Выходите, — приказал он, — спускайтесь в ущелье, а дальше садами к Салли.

Они вышли из укрытия. Шаварш, прижимаясь спиной к скале и пользуясь покровом темноты, стал двигаться к дороге. За ним последовали оба милиционера, потом водитель. Следовало незамеченными перейти дорогу. И тут небо вторично озарилось молнией.

— Удирают! Удирают!.. — послышался пронзительный крик.

За ним последовали выстрелы. Однако они, все четверо, благополучно перешли через дорогу и открыли по бандитам дружный огонь. Но бандиты сумели окружить их — те, что прятались в ущелье, ударили по ним с тыла. Один из милиционеров вскрикнул и упал. Шаварш попытался было оттащить его в ущелье. И в третий раз сверкнула молния. Громыхнуло с такой силой, что почудилось — рядом разорвалась граната. В этот миг у Шаварша сильно вздрогнула и тут же повисла плетью левая рука. Он хотел поддержать ее правой, и вдруг у него вылетел из правой руки наган: рухнул милиционер. Шофер успел скользнуть в сад и исчезнуть во мраке. Второй милиционер, раненный в ногу, заполз за каменную глыбу, затаился. Бандиты с шумом и гамом окружили раненых. Вновь раздался голос Сого:

— Не убивать! Мой голубок.

Кто-то весело свистнул, словно сзывая голубей, вылетевших из голубятни. Шаварш из последних сил обхватил милиционера, сделал шаг вперед, но нестерпимая боль в плече пронзила все его существо. Рука просто отваливалась. И в тот же миг под чьей-то тяжестью он рухнул — боль из плеча перехлестнулась в мозг.

Он потерял сознание.

— Мисак, стреляй! Куда глядишь, бестолочь?

Мисак выстрелил. Милиционер застонал и опрокинулся навзничь. Мисаку показалось, что в тот же миг оборвались все нити, связывавшие его с жизнью. Осталась одна нить — Сого.

Шоферу удалось замести следы в ивовой роще. А второй милиционер пополз к воде. Долго лежал на берегу, потом двинулся к Салли.

Автомобиль перевернули, облили его бензином и подожгли. На месте побоища долго еще горела машина, и пламя рассеивало нестерпимую предательскую тьму.

Есть пташка, самая маленькая на свете. Весь день она ест и все равно голодна. Одна у нее страсть: есть бы, и есть, и есть.

Есть люди, у которых одно стремление: копить, копить, копить. У скупца одна любовь: к вещам. Одна страсть — деньги. Подружился с тобой — обманет. Одна у него правда: владеть. Чувства у скупца притуплены. А животный инстинкт всегда начеку.

Страшенная старуха в черном сидит в темноте, на коленях у нее большой клубок черных ниток — вяжет на блестящих спицах. Она может раскрыть крылья, взметнуться в небо и оттуда разразиться диким хохотом. Но невдалеке от нее находится голова, выросшая на метле, и голова эта следит за старой хрычовкой. Если голова исчезнет, костлявые руки превратятся в могучие крылья, вознесут старуху вверх, оттуда взорвется хохот, и еще одно дыхание угаснет.

Голова медленно покачивается на метле, кротко смотрит вокруг и курит.

С неба свесился черный столб, скрутился наподобие ленты и тяжело вдавился Шаваршу в плечо. Двигаться нельзя: упадет столб, рухнет небо...

А голова на метле покачивается, неспешно покуривает.

Кто-то укрыл его шинелью, присел у него в изголовье, тихо запел.