— Здравствуй, с чем пожаловал?

— Осмелюсь доложить, уездный комиссар вызывает.

Нахмурились брови Сого, зашевелились усы.

— Ладно, приду...

Дороги тянутся в разные стороны, и каждая из них разветвляется так, что не найти ни начала ее, ни конца.

Рассекаются дороги горами, ущельями, перекрестками. Ищет человек дорогу, ведущую к счастью, и по какой бы ни довелось ему идти, мнится все, что к счастью ведет иной путь. А стоит кому заблудиться в лабиринте дорог, как на него тут же нападает страшная растерянность.

По самым разным дорогам шел армянин. И когда он терялся, путая правую и левую стороны, то уповал лишь на следы собственных ног и вновь обретал себя. Ушедшие века теперь называют стародавними временами, древним миром, старым миром.

Старый мир в Кешкенде охраняет могучая стража — воинский гарнизон, который подчиняется дашнакскому уездному комиссару Япону. Япон убежден, что все заблуждения старого мира происходят от одного — голода. Если страна имеет хлеб, она в состоянии содержать солдат, все остальное решается силой оружия.

Япону пятьдесят лет, он маленького роста, жилистый. Никто еще в Кешкенде не видел его улыбки, и никто никогда не встречал без фуражки. Плешив Япон. Череп его рассекает глубокий кривой шрам. По этой причине он никогда не обнажает головы. На лице поблескивают маленькие всевидящие глазки. Носит он военный мундир из английского сукна, без погон. На одном боку постоянно висит маузер, на другом — шашка.

Временное дашнакское правительство предоставило Япону чрезвычайные полномочия. Он решает все военные и политические вопросы в уезде. Волен объявить мобилизацию, определять налоги, вершить суд.

В молодости Япон прославился как террорист. Рассказывали, что в 1912‑м в Баку, Тифлисе, Ереване он совершил несколько десятков террористических актов. Дуло его маузера особенно метко целилось в видных большевистских деятелей. Дашнакское правительство, воздав должное заслугам Япона, назначило его уездным комиссаром Кешкенда. Приступив к службе, он кнутом укрепил гарнизон. В 1918‑м, когда русская армия, согласно Брест-Литовскому договору, отступила от Кавказского фронта, кешкендский гарнизон присвоил пушки и провиант, оставленные русскими в Малишке.

Достаточно одного приказа Япона, чтобы пустынные улицы Кешкенда наводнились солдатами. Его слово не подлежит обсуждению, приказ — возражению.

Мрачный сидит Япон в своем кабинете за широким письменным столом, покрытым зеленым сукном. Под стеной по стойке «смирно» замерли в ряд гарнизонные офицеры. Они по очереди рапортуют о событиях дня. Япон не в духе, в сторону говорящего он даже не смотрит и резким взмахом руки обрывает рапорт. Офицер, согласно уставу, поворачивается, отходит от стола, предоставляя место следующему.

Интендант доложил, что в гарнизоне съестных припасов хватит лишь дней на десять.

— Как обстоит с налогами? — не поднимая глаз, спросил Япон.

— Уже второй месяц, как национальный совет и ягненка одного не сдал гарнизону.

— Вызвать председателя...

Дверь кабинета тут же открылась и сразу же захлопнулась. Гарнизонный интендант словно испарился. Япон рапортов не принимает до тех пор, пока не явится председатель национального совета. Это седой человек лет шестидесяти, худощавый, благообразный. Едва он переступил порог, как Япон вскочил с места и заорал на него:

— Лгуны!.. Подлецы!.. Какой из вас национальный совет?.. Где обещанное вами продовольствие? — Он схватил за шиворот пожилого председателя и начал трясти.

Председатель с трудом вырвался.

— Ваше превосходительство...

Голос председателя был заглушен раскатами грозного комиссарского голоса:

— Вы обрекаете гарнизон на голод, чтобы солдат стал дезертиром!.. Вы — агенты большевиков!.. Всех вас надо расстрелять!..

— Ваше превосходительство... я тебе не пехота... Я местная власть!..

Япон, схватив колокольчик со стола, яростно затряс им. Тут же вошел адъютант.

— Двух солдат и веревку.

Приказ был исполнен.

— Отведите и вздерните на первом суку.

Почувствовав свою полную беспомощность перед военной властью, председатель национального совета взмолился:

— Ваше превосходительство, у меня жена, дети... Сжальтесь.

— А вы жалеете солдат? — угрожающе косясь в его сторону, взревел Япон. — Шесть лет подряд под открытым небом сшибаются с турками. Чем питаются, во что одеты? Вы хоть раз спросили об этом?

— Ваше превосходительство, я шкуру сдеру с крестьян, отберу у них последнее, отдам гарнизону.

— Развязать этого осла, — приказал Япон, заметно успокоившись, и прошел за письменный стол. Солдаты развязали руки председателю национального совета. — Даю тебе сроку неделю. Или обеспечишь гарнизон продовольствием, или я повешу тебя на первом суку.

Председателя национального совета как ветром сдуло. Офицеры еще стояли по стойке «смирно», глаза их ничего не выражали. Точно ничего не видели и не слышали.

Адъютант доложил, что пришел Сого.

— Разойдитесь, — отпустил Япон офицеров.

На пороге кабинета он любезно встретил Сого, пригласил сесть, только потом прошел на свое место. Ведь Сого один из столпов старого мира, ради которого Япон стреляет и подставляет пулям собственную грудь. Япон почитает этот мир как самого себя.

— Армения меж двух огней, — сразу приступает к деловому разговору Япон. — С одной стороны нас теснят турки, с другой — большевики. Чтобы устоять, нужны солдаты, а солдатам нужен хлеб. Богачи только и пекутся о собственной шкуре. Им плевать на то, что гарнизон обречен на голод. Скряги вы, скряги...

— Это я скряга? — обиделся Сого. — В наш век, если имеешь хлеб, совесть можешь потерять, а на ее месте собаку привязать. Сейчас пшеничное зерно на вес золота ценится, но ты же видел, как я двадцать пудов пожаловал сиротам.

— Пожаловал...

— Другой на моем месте открестился бы, сказал бы нету, и все. Мой отец отличал золото от серебра. Я тоже неплохо отличаю золото от меди.

Япон понял, куда клонит Сого.

— Получишь, — сухо бросил он.

— Что? — Сого прищурил левый глаз.

— Золото, — ответил Япон. — Национальный совет примет от тебя хлеб и выдаст вексель на два года.

Сого оживился:

— Пусть приходят, десять тонн дам.

— Ячменя?

— Пшеницы. У меня тоже есть просьба к тебе. Весенний сев начался, рабочих рук не хватает. Твои солдаты слоняются без дела. Пришли, пусть поработают у меня.

Япон пообещал отправить десять — двадцать бездельников батрачить на Сого.

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Звонят церковные колокола. В пустынность окрестных песчаных холмов и гор вползает гулкий колокольный звон.

По кривым улочкам Кешкенда спешат к вечерне крестьяне. Сумерки неторопливо обволокли небо и землю. Издали доносится заунывная песня Арпы. Эта песня слышна лишь по вечерам, когда умолкает дневной шум и человеческий слух обретает покой и свыкается с тишиной.

Размашистыми шагами шел по улице Сето.

— Добрый вечер, Сето...

Кто-то окликает его, кто-то равнодушно проходит мимо. Сето никого не видит и не слышит. У Сето свое горе.

— Господи боже, пожелай мне в том письме добрые вести, — время от времени бормочет он.

— Кыш!.. Кыш!..

Где-то старуха загоняет кур в курятник. Где-то мать лупит дочь. В руках дочки букетик фиалок. Девчонка терпит побои, но цветов из руки не выпускает.

— Я отправила тебя собрать лебеды на обед, дрянь, а ты фиалок нарвала? Что мне из них сварить?.. А? Вот тебе, вот!..

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Сосредоточенно шагает к церкви Тер-Хорен, невысокий, коренастый священник. На нагрудном кресте его, висящем на серебряной цепи, сверкает распятый Христос.

Тер-Хорен известен в уезде своей благотворительностью. Его уважали и крестьяне и солдаты. О разрушении старого мира он и слышать не хотел, однако знал, что в этом старом мире не всё в порядке. Он был уверен, что совесть человеку дана свыше и что она превыше закона. Поскольку солдатня не считается с совестью, ее призвана оберегать церковь. Идеалом Тер-Хорена был мир в виде огромного храма, люди — паства того храма, а власть имущие — добрые схимники.