Печален был Тер-Хорен, чувствуя себя обремененным горестями старого мира. Какая-то хромоножка бежала за ним.

— Святой отец, остановись, тебя не догнать.

Тер-Хорен остановился, женщина поравнялась с ним.

— Святой отец, мужа моего забрали в солдаты, невспаханным остался кусок нашей землицы. Ни семян, ни пахаря. А еще требуют налога, у меня ничего нет, что им дать?

— Молись, дочь моя, может, господь услышит и смилостивится...

Женщина воздела руки к небу:

— Господи, где твое милосердие?..

Хромоножка отстала. Сето убыстрил шаги, подошел к Тер-Хорену:

— Святой отец, я письмо получил.

— Приходи после вечерни, прочитаю.

Тер-Хорен хотел было пройти в церковь, как вдруг кого-то заметил в дверях. Это был большеглазый парень с изуродованным лицом: верхняя губа была срезана, и оскал его был страшен.

«Господи, исцели отверженного», — мысленно произнес священник, входя в церковь.

В медных шандалах на закопченных церковных стенах, грустно покачивая огненными язычками, оплывали свечки. Дьячок набросил на плечи священнику ризу, и служба началась. Слух собравшихся в церкви солдат, стариков и женщин обласкал певучий голос Тер-Хорена:

— Благословен бог — отец нашего Иисуса Христа, который своими щедрыми милостями снова внушил нам надежду на воскрешение.

— Святой отец, на сей раз народ наш, если умрет, уже не воскреснет...

Голос был мужской. Тер-Хорен взглянул в ту сторону. Как сумел тот калека с разорванной губой выкрикнуть эти слова? Что за глаза! Ему вспомнилось, как сверкают в полутьме зеленые глаза диких коз. А может, это был вовсе не он?..

— Во имя отца и сына и святого духа...

— Святой отец, эти невинные агнцы пришли молить тебя о спасении...

— Уповайте на бога, бог милостив...

— И ты можешь сказать слово во спасение, если захочешь?

— Не перебивай службу, не гневи бога.

— Сейчас все перебито — песня, венец, жизнь. Молви своими устами, святой отец, велика ли Армения?

— Целым миром была Армения, а стала с горсть.

— Не проходит и дня, чтобы люди не умирали от голода. У крестьянина отнимают последнюю козу. При малейшей провинности жестоко наказывают солдата и батрака. Стали земледельцы скитальцами, осиротела земля...

— Умолкни! Не то прокляну.

— А кто из нас не проклят? Весь наш народ проклят. Никто из нас не живет благословениями Христа. Дашнакское правительство намерено использовать кешкендский гарнизон, чтобы подавить восстание в Нор-Баязете. Солдаты, будьте бдительны, не стреляйте в своих братьев!..

Вход в церковь притемнился и снова высветлился. Человек с разорванной губой исчез.

Сето снова возник перед Тер-Хореном:

— Святой отец, ты обещал прочитать письмо.

— Приди попозже, прочту.

В деннике стояла лошадь. Можно было пересчитать ребра на ее впалых боках. Варос был внимателен к этой больной животине. Из кормов других лошадей он выкрадывал сено для нее, вовремя промывал раны. Лошадь чуяла весну, дух свежей зелени. Когда распахивалась конюшня, она выглядывала наружу. Глаза загорались диким огнем. В изнуренном теле зарождалась сила, и тогда лошадь била копытами по каменным плитам и ржала.

Когда ездовые поспешно выводили из конюшни лошадей и скрывались в неизвестном направлении, эта кляча заполняла пустоту конюшни. Варос не чувствовал себя одиноким. Поглаживая лошадь, он говорил с ней:

— Кляча ты моя, видит бог, как я хочу жениться, да денег нет. Здесь валяется старое седло, это моя собственность. — Лошадь при этом слабо заржала, точно давая понять, что она в этом ничуть не сомневается. — Из города, помнишь, кто-то приехал на кауром коне. Беднягу бросили в тюрьму, коня отобрали, а седло осталось. Ну, что скажешь, не залатать ли мне его и продать, а?

Варос вытащил седло, уселся на гладкий камень и принялся чинить. Работал он сноровисто.

Мимо конюшни прошла вдова с кувшином на плече. Варос ее заметил не сразу. Ему даже показалось, что вдова нарочно прошла мимо конюшни, чтобы встретиться с ним. Лицо у него просветлело, губы тронула улыбка. Он отложил седло, схватил кривобокое, почерневшее ведро, в котором носил воду для клячи, и, позвякивая им, побежал за вдовой. Этот звон разносился песней, которую впервые поют. Затем ведерный звон сменился противным скрежетом и скрипом.

Лошадь, почувствовав, что хозяин ушел, навострила уши. В такие минуты какой-то доселе чуждый страх закрадывался в ее естество. Она становилась беспокойной и настороженной. Напрягала слух и через раскрытые двери конюшни беспокойно всматривалась в улицу.

Возле конюшни вновь показалась Арпик. Она, размахивая пустым кувшином, торопливо, сердито возвращалась домой. Спустя немного явился и Варос. Его одежда была мокрой.

Он с грохотом закинул ведро за ясли, рассмеялся, оглядев свою одежду. Лошадь вытянула морду, стала обнюхивать его.

Варос заговорил с ней:

— Здорово она меня, а? Что скажешь? Я ей: красавица моя, давай поженимся, я за тобой буду хорошо смотреть, а она, как молодая кобылица, вскинулась на дыбы! Видел бы ты, как окатила меня с ног до головы из кувшина. До нитки промок.

Он вышел, снял верхнюю рубаху, расстелил на камне, затем долго разглядывал седло.

— Эх, какой мне прок в тебе? И хозяину своему не послужило...

Он вскинул седло на плечо, вошел в конюшню, швырнул его в дальний угол. В это время кто-то громко постучал кнутовищем в дверь. Это был один из младших офицеров эскадрона.

— Варос, или как тебя там, чтобы завтра еще засветло явился к колодцу. Отправишься в горы.

Варос с удивлением посмотрел на него:

— А конюшня?..

— Заткнись. Найдем инвалида, присмотрит за твоей клячей. Будешь пахать-сеять. Людям хлеб нужен.

Сого оттащил от амбара последний мешок с пшеницей, ругнул про себя Япона, всех тех, кто зарится на его закрома, и вышел во двор. Несколько женщин в жалких лохмотьях собрались возле тонирной, чая, что найдут за кусок хлеба какую-нибудь работу в доме Сого. Босоногие чумазые детишки цеплялись за материнские подолы. «Змея уползает от мяты, а мята прорастает у норы», — злобно заворчал Сого и, никого не удостоив взглядом, прошел к телегам, чтобы приказать батракам отвезти семенное зерно на пашню.

Один из работников, запыхавшись, вырос перед ним:

— Ага, волу ногу сломали.

Сказал и испуганно попятился.

— Что ты сказал?..

— Ногу, волу, ага...

— Кто сломал?

— Не я. Один из солдат толкнул камень с дороги, камень покатился и ударился о вола.

— Какого?

— Белого.

— Ах, чтоб тебя...

Грудь Сого раздулась, он тяжело дышал.

— Что сделали с волом?

— Отвязали, лежит на обочине.

— Эй, скажите, чтоб Мурад не отлучался из дому. Нагрузите семена на телегу, везите сами. Если недосчитаюсь хоть одного зерна, кнутом забью насмерть! — заорал он и поспешил со двора.

Виновником происшествия был Варос. Он правил телегой, нагруженной двумя сохами и деревянными хомутами. Дорога поднималась в гору. Посреди валялся большой камень, которого пригнало весенним потоком. Варос хотел было столкнуть камень в овраг, но не осилил и лишь сдвинул с места. Камень покатился вниз и ударился о воловью ногу, перешиб ее. Покалечен был вол Сого! Солдаты и крестьяне сгрудились возле телеги. Все ждали грозы. Меж кустами мелькнула папаха Сого, и раздался его голос:

— Я вас!..

У телеги, оттянув сломанную ногу, лежал вол и тихо постанывал. Сого подошел, посмотрел на вола, потом на Вароса.

— Так ведь, ага-джан, — начал оправдываться Варос, — я ж не нарочно. Хотел с дороги убрать камень, а он возьми да покатись назад.

Сого не слушал. Вложив всю ярость в кулак, он обрушил его на Вароса. В черепе Вароса загудел колокол. В ушах зашумело, из носа и рта хлынула кровь. Сого сапогом молотил в ребра, в грудь. С каждым ударом он немного отходил, успокаивался.