Снова весна, день солнечный, свет добрый. Вспомнились Варосу дедовские поверья о вампирах, оборотнях и говорящих змеях... Очнулся Варос от тяжелой поступи Сето, направляющегося к нему, и навеянные думами страхи исчезли.

«В последнее время он что-то часто повадился таскаться к конюшне, — подумал Варос. — Сдается, неспроста это. Чует мое сердце, что недолог час, когда меня уберут отсюда, а к конюшне приставят Сето. Надо бы шугануть его».

С лица Сето сочилась печаль. Борода его казалась припорошенной вековой пылью. Под стать Сето был и архалух[6] его в сотне заплаток, и трехи дырявые.

«Дай-ка спрошу: Варос, ты читать-писать обучен? — раздумывал Сето. — А вдруг окажется, умеет? Так и дать ему прочитать письмо?.. Или не стоит?..»

Варос пыхнул трубкой и хитро покосился в сторону Сето:

— Сето...

— Чего?

— Ты чертей видел?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу.

Варос с удивлением хлопнул себя по колену.

— А разве ты не был звонарем?

— Был.

— На колокольню лазил?

— Ага...

— И даже издали рожек там не приметил?

Варос сделал ему «козу» и тут же отдернул руку, почувствовав, как шевельнулось ухо.

— Не доводилось, — вздохнул Сето. — А сам-то ты видел?

— А то нет! — оживился Варос. — Пресловутый черт — первый враг лошади. Тут у нас в конюшне завелся один, ошивается. Присох к вороному коню капитана Мурада. Однажды в полночь я проснулся. Гляжу, черт скрутил конский хвост в узел и тянет, чтобы оседлать коня. Только я чиркнул спичкой, он тут же сгинул, как сквозь землю провалился.

— Ты это видел своими глазами?

— Вот этими самыми, — Варос коснулся пальцами обоих глаз.

Убогому воображению крестьянина Сето представился ночной полумрак, черный конь, рогатый черт... Варос показался ему необычным человеком, потому он и остерегся проболтаться ему о письме. Он тяжело встал с камня, вздохнул:

— Пойду я.

— Иди, иди, — одобрительно похлопал его по плечу Варос, — делом займись.

Брел Сето по кривым улочкам Кешкенда — с вековым мраком в душе, с печалью в глазах. Такова бы на судьба Сето: бежал он — до места добирался другой, спину гнул он — сытно жил другой, мотался он — сматывал его в клубок другой. Сиротой старого мира был Сето.

Смотрел Варос на него и хмыкал с самодовольством человека, обмишулившего простака. «Жив еще Варос! Рано сменять его на службе. И мы знаем, почем фунт лиха в голодную годину. Мы тоже небось курим табак и носим трехи...»

Занимается утро в Кешкенде сразу. Гора Гиж венчается священной короной, и появляется факел солнца, скользит по плечу горы к вершине и неспешно вплывает во вселенную. Ликуют жалкие деревенские лачуги, этим блаженным ликованием наполняются и людские сердца.

Первым в Кешкенде просыпается Сого и первым встречает восход солнца. Сого — самый уважаемый человек Вайоц дзора. Его владения раскинулись по склонам Арснасара и плодородным берегам Арпы.

Сого высокоросл, широкоплеч, статен. В его на редкость густых и длинных бровях проглядывают редкие седые волоски. Носит он черную чуху[7] на желтой подкладке. К серебряному поясу пристегнут кинжал в нарядных ножнах. Разговаривает, прищурив левый глаз и весь обратившись в слух. Сого может греметь громом и разражаться злостью как градом. Когда нужно спешить, он не мешкает, когда нужно брать, он не медлит. Когда нужно ударить, не колеблется. Встретится ему по пути волк, сам свернет с пути.

Сого молится в церкви, но в своих делах на бога не уповает. Он крепко сросся со старым миром и в будущее смотрит с уверенностью. Ему известны язык земли и прихоти небес. Он сразу смекает, чего от него ждут и о чем задумался батрак в своем сумрачном одиночестве.

Сого уверен, что ему и ему подобным дано знать, что сеять, что жать, чтобы удержаться у власти, а остальные — батраки, работники, солдаты и вся эта шваль рождена, чтобы пахать и сеять.

Немногословен Сого, ибо в Кешкенде не наберется и десятка под стать ему. Никого не пожалеет: у жалости нет меры и веса, а в его амбарах взвешена каждая горсть зерна. В поместье Сого костлявая рука голода стянула с лица молодиц покров стыда, а право хозяина подавляет мужскую гордость батрака.

В Кешкенде снова голод, и могуществен Сого.

Несколько дней назад Сого оседлал коня, объехал свои владения, сгреб в горсть землю, помял и решил, что пора начинать сев. Воротился домой. Жена, грациозная женщина в нарядном переднике, обшитом золоченой каймой, с несколькими девушками и молодицами хлопотала по хозяйству. Весеннее солнце прогрело стены и крышу. Хозяйка и служанки выносили во двор проветрить постель, множество ковров и карпетов, развешивали их по стенам, просушить под солнцем. Крестьянки работали так сноровисто, что со стороны могло показаться, будто все они невестки и дочери Сого.

Единственный сын Сого, командир эскадрона кешкендского гарнизона капитан Мурад, без ремня, в расстегнутой гимнастерке, прохаживался, не сводя глаз с женщины в черном, и при каждом удобном случае норовил ущипнуть ее. Крестьянка, пунцовая от стыда, старалась держаться подальше, как бы не нажить себе беды. Мурад притворялся, будто забыл о ней, но стоило женщине замешкаться, как он тут же хватал ее за руку, шепча что-то на ухо, отчего та смущалась еще больше.

Это была статная, румяная, здоровая горянка лет двадцати четырех. Вещи она брала в охапку с такой легкостью, что нетрудно было представить, как она потянет груженую телегу. Будучи сильной, она вместе с тем была удивительно женственной, с прозрачной белизной рук и шеи. Перекинув через плечо тяжелый ковер, она прошла в полутемный коридор, как вдруг Мурад заступил ей дорогу. Он хотел затащить ее в одну из пустых комнат громадного дома, но женщина увернулась, скрутив его руку с такой силой, что он вскрикнул от боли.

— Чего тебе? — с недоумением спросила женщина.

— Ничего, — ответил Мурад и рассмеялся, вновь пытаясь обнять ее.

— Пусти, у меня есть муж.

— Твой муж погиб.

— Ну и что? Я не забыла его. — Молодая вдова прошла вперед, Мурад догнал ее. — Найди себе другую, хотя бы дочку инженера...

— Которую?

— Шушан.

— Я видел ее два года тому назад. Она еще ребенок.

— Поглядел бы ты на нее сейчас. Красавица.

— Шушан не лучше тебя...

Мурад протянул руку, обнял ее за спину, уговаривая пойти с ним. Вдруг раздался громовой голос Сого:

— Что-о?! Мой дом не бардак! — Он сдернул с плеча женщины ковер, отшвырнул в сторону, а ее схватил за руку и толкнул к двери. — Пошла вон!..

Вдова закрыла лицо ладонями и с рыданиями выбежала. Мурад попытался улизнуть, но отец сцапал его за шиворот.

— Ну и сынка я вырастил! Тут светопреставление, а ты за юбками бегаешь? Бесстыдник... Эти твои погоны Сого на золото купил не для того, чтобы ты их бесчестил. В своем доме я беспутства не потерплю. Найди себе приличную девушку, женись, как все порядочные люди, не то...

Сого замахнулся, чтоб ударить, но удержался, лишь оттолкнул сына в сторону:

— Убирайся! Принеси мешки, насыпь зерна...

Отец и сын наполняли мешки золотистой пшеницей. Мурад работал быстро. Проворным он был, сильным. Двумя руками поднимал тугие, тяжелые кули и расставлял под стенкой. Сого не отставал от сына. Поднатужась, он выносил из амбара мешок, передавал сыну и снова распрямлял свои могучие плечи. Никому из крестьян не доводилось еще заглянуть в закрома Сого. Никто не мог сказать, сколько зерна у Сого. Разглядывал Сого свои мешки и без труда, безошибочно мог сказать, на сколько потянет каждый из них и сколько требуется зерен на каждую борозду.

В дверях кто-то кашлянул. Сого торопливо вышел из амбара навстречу пришельцу. Им оказался ординарец уездного комиссара.

— Здравствуй, ага[8].