— Лучшая гарантия тому то, что мы согласились на ваше предложение и сейчас ведем переговоры с вами. Коварство — свойство трусов и слабых.

Япон прикусил нижнюю губу.

— Хорошо. Мой ответ вы получите через два часа.

— Ровно через час вы услышите пушечный выстрел. И если через десять минут после того не получим ответа, мы штурмуем Кешкенд. Пусть его превосходительство не забывает, что Кешкенд окружен значительными военными силами. Небольшое недоразумение может внести в предложенные условия большие изменения.

Япон не соизволил ответить. Жестом руки он дал понять, что разговор окончен. Парламентеры ушли.

Уездный комиссар приказал отступить с позиций и в боевом порядке выстроиться на площади Кешкенда. По пыльным улицам стягивалась пехота к площади. День был погожим, но солнце словно бы им вовсе не светило. Поступь их была старческой, беспорядочной. Боевым духом тут и не пахло.

Выстроились на площади по ротам. Япон потребовал коня, вскочил в седло и поскакал на площадь.

— Господа, — раздался голос уездного комиссара, — шесть лет мы были вместе, участвовали в боях, делили хлеб, холод и тепло, но не роптали, перенося невзгоды. Наш народ оказался неблагодарным. Ереван пал. Вся Армения охвачена красной лихорадкой. Но я не отчаиваюсь. Силы следует сберечь. Вот почему я без единого выстрела сдаю Кешкенд. Дашнакские подразделения движутся к Зангезуру. Нужно соединиться с ними, сосредоточиться в одном месте и сжаться в единый кулак, чтобы раздавить красного дьявола. — Он гневно потряс кулаком в воздухе. — Нам предлагают сдаться. Условия таковы: гарантируется свобода тем, кто сдастся, остальные могут покинуть уезд. Лично я направляюсь в Зангезур. Кто хочет присоединиться ко мне, пусть выйдет из строя.

Ряды заколебались. На лицах солдат были написаны тревога и беспокойство. Некоторые начали негромко переговариваться друг с другом.

— Ну? — бесстрастно спросил Япон.

Несколько человек отделились от шеренги и стали лицом к строю. Это были телохранители Япона. Их примеру последовали те, кто рьяно участвовал в облавах, обысках и расстрелах, все те, кто прославились своей жестокостью. Набралось возле Япона порядочно людей, числом около пятисот. Остальные не тронулись с места. Стояли люди лицом к лицу, ставшие за минуту кровными врагами, и с подозрением смотрели друг на друга.

— Что думают остальные? — в голосе комиссара послышалась угрожающие нотки. — Ты, например, — Япон ткнул пальцем в пожилого солдата. — Продаться решил, мерзавец?

Тот боязливо ответил:

— Ваше превосходительство, я устал воевать. Куда мне деться от своей земли? Если я пойду с вами, кто будет пахать, сеять? У меня дети, внуки, старуха жена.

— Мы тоже, ваше превосходительство, не хотим землю бросать, — отозвались другие.

Япон угрюмо оглядел поредевшие ряды. На мгновение в нем вспыхнуло желание обезоружить их и тут же на площади перестрелять.

— Господа, вы остаетесь, — осторожно, чтобы не выдать себя, сказал он, — это ваше дело, продавайте души свои красному дьяволу, но оружие, что вы держите, вам не принадлежит. Оно еще пригодится нам. Приказываю сдать оружие немедленно.

Никто не шевельнулся с места.

— Я к вам обращаюсь.

Его слов точно не слышали.

— Ваше превосходительство, — подал голос кто-то из строя, — оружия мы не сдадим. Зачем скрывать, мы не доверяем вам.

— Оружие! — заорал Япон.

В ответ ни звука. Глаза солдат блестели опасным блеском. Они походили на тигров, сжавшихся перед прыжком.

Япон уже хотел заставить их силой обезоружиться, но благоразумие взяло верх. Он лишь зло махнул рукой:

— А ну вас! Оставайтесь... подыхайте под копытами красной сатаны... Собачье отродье, — Он повернулся к своим приспешникам: — Спасибо вам, друзья. Верный солдат узнается в час испытаний. Я верю вам как самому себе. Я рад, что еще имею право зваться вашим командиром. Мы еще...

Пушечный залп заглушил его последние слова. Снаряд разорвался в горах. Многовековая часовня обрушилась, погребя под собой белое, аккуратно расстеленное полотно, на котором был вышит крест. Закоптелый от пламени бессчетных свечек алтарь с сильным грохотом покатился в ущелье. Грудь скалы разверзлась, обнажив веками таящуюся пещеру. Солнечный свет как бы столбом вбился в ее темень.

Егегнадзор — Джермук,

1965—1966

Живым — благословение солнца, усопшим — цветы.

Погиб единственный сын матушки Наргиз. Пошел на охоту в горы, и вдруг снежный обвал. Ну и скинуло человека со скалы в бездну.

Стояла зима. Поэтому и не поднесли цветов усопшему. Однако многие плакали.

Лавочник Даниэл печально подошел к матушке Наргиз, тихо промолвил слова утешения, мельком зыркнул на ее пригожую пышненькую сноху, вздохнул и отошел.

Монархист Ваче помял меж пальцев кончик папиросы, приблизился к матушке Наргиз, повздыхал, посочувствовал, глянул исподлобья на молодую вдову и тоже отошел.

Молодуха ходила в черном, слезы лила и клялась:

— Пусть хоть князь сватается, ни за кого не пойду.

А матушке Наргиз это в утешение.

— Пока Сатик есть, жив мой сын. Храни ее господь...

Разнесчастный человек Монархист Ваче. Год назад померла у него жена, оставив двух ребятишек. Крестьяне при встрече всякий раз не преминут спросить:

— Ваче, жениться не собираешься?

— Да нет...

— Ребятишек бы пожалел. Каково им без женской-то заботы...

Ежели ночью снега навалит, Ваче ни свет ни заря во дворе. Курит, глядит в сторону дома Наргиз. Знает: вот-вот Сатик появится, примется снег расчищать. Ваче тоже берется за работу и при этом тяжко вздыхает:

— Эх, дом без женщины лучше спалить...

Лавочнику Даниэлу уже за тридцать. Покупатели не скупятся на советы, не забывая при этом о собственных интересах:

— При хорошей жене, парень, и доходы твои умножатся... Одолжи-ка пару кило сахара.

— Еще года два-три потянешь, ни одна девица за тебя не пойдет... Налей-ка мне литров десять керосину, деньги попозже занесу...

А Даниэлу больше всех девиц одна молодка люба — сноха матушки Наргиз.

«Скромница — сторонится колхоза и комсомола».

Солдат Овак старательно выводит при тусклом свете лампы:

«Уездному комитету Кешкенда. Просим разрешить двадцати пяти хозяйствам села Арпа организовать коммуну...»

На широкой тахте лежит его жена, тоскливо глядит на благоверного:

— Овак!

— Что?

— Правда, что ты с Сатик целовался?

— Чушь!

Но жена серчает:

— Я знаю, ты Сатик тоже в коммуну записал.

— Ваче посоветовал.

— А ты и согласился?

— Как же я могу против воли крестьян идти?

Дом у Овака новый. Стены еще не оштукатурены.

При зыбком освещении дом кажется пустым.

— Салвизар, я отнесу заявление на подпись и вернусь.

Жена беременна. Ей чудится, что Овак идет к другой, и она молча плачет.

Сатик румяная, пухленькая, росточку небольшого.

Всё дома, дома. Двор подметет и опять в дом, опять дверь на засов. Правда, нет-нет да пошлет ее свекровь в лавку. Сатик так платком замотается, что только глазищи горят. По улице не идет, а несется, по сторонам не глядит.

А Ваче ей вслед украдкой вздыхает. В лавке же Даниэл пытается ее задержать — не спешит отпускать товар.

Ваче высокий, ладный, ему под сорок, усы торчком торчат. Верхняя губа коротковата, оттого он улыбчивым кажется. В дни революции участвовал в партизанских боях. Спросили его как-то: «За что воюешь?» Ответил: «Армению, Грузию и Азербайджан присоединим к России и создадим монархию». Оговорился — хотел сказать «союз»[15]. С тех пор к нему и прилепилось прозвище Монархист.