К штабу подошел Сого. Часовой преградил ему дорогу:

— Не имею права.

— Отойди, парень, я — Сого.

— Не имею права.

Сого оттолкнул его и прошел в кабинет уездного комиссара.

Встретил Япон Сого далеко не любезно.

— С чем явился, Сого?

Сого молча откинул подол чухи, уселся на стул и, не сводя глаз с Япона, заговорил:

— Несколько месяцев тому назад я немало хлеба дал национальному совету. Если нужно, выделю и гарнизону триста баранов. За золото.

Резким движением Япон натянул на кончик носа козырек фуражки.

— За свою шкуру дрожишь?

— Господин комиссар, о своей-то ты давно позаботился, жену и дочь вовремя отправил в Америку, и правильно сделал. Но ведь и у меня есть семья. Ну не в Америку, а до Тавриза дай бог добраться. Купи мое имущество.

— Предложи где-нибудь в другом месте.

— А кто сможет его купить?

— Увези в Иран.

— Мне это приходило в голову, но боюсь в горах стать добычей бандитов.

— На нас не рассчитывай, Сого. В гарнизонной казне не то что золота, но и ржавой подковы не найдешь.

— Кое-что найдется, — возразил Сого. — Два месяца тому назад получили и до сих пор не выдали жалованья офицерам...

Козырек комиссаровской фуражки опустился еще ниже.

— Нету! — заорал он. — Каждый встречный-поперечный сует нос в наши дела. Сказано тебе: нет! Жалованье офицерам прислали не для того, чтобы его Сого получил.

— Раз оно так, то я даю тебе золото, а ты мне даешь лошадей. Куплю хоть десять.

— Нет, нет, нет! — лопнуло терпение у Япона. — Вы только полюбуйтесь на него, он готов ограбить гарнизон, лишь бы спасти свое барахло!

Япон с уходом Сого почувствовал еще большую пустоту. Он остался один. Смертельную опасность таило такое одиночество. Через два часа, встревоженный, явился один из офицеров.

— Ваше превосходительство, Кешкенд окружают.

— Кто?.. — устало спросил Япон.

— Большевики.

— Точнее, красный дракон, так и скажи.

Этого Япон давно уже ждал. Но почему сейчас, когда он мог еще что-то предпринять?

Крах... крах!.. Он вышел из кабинета.

По трем направлениям одновременно к Кешкенду спускались красные подразделения. Сомнений не было, что с местными партизанскими отрядами выступают и части Одиннадцатой армии. На улице Япон встретил Тер-Хорена. Тот, бледный, наблюдал за маршем красных, в уме коря и дашнаков и большевиков.

— Проклятие миру, — горестно вздохнул он.

— Проклинай, святой отец, — усмехнулся Япон. — Ты их проклинаешь, а они поют: «Вставай, проклятьем заклейменный...» Гляди, как лихо цокают антихристы. А бог все видит и прощает.

Вернувшись в штаб, Япон приказал, чтобы пехота заняла оборонительные позиции.

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Звонят церковные колокола. Кто в тот миг забрался на колокольню? Кто созвал народ? Так и не узнали. Никому это и не нужно было. Женщины, дети — все высыпали из домов, поднялись на плоские крыши, смотрели, как приближаются красные.

Сого, вернувшись домой, прошел прямо в комнату сына. Мурад с вдовой играл в нарды. Увидев Сого, Арпик встала, собираясь выйти.

— Не уходи, — сказал Сого. — Хочу поговорить с тобой. — Он посмотрел на сына. — Фаэтон готов, вы должны отправиться в Тавриз. В Нахичевани вас встретят, переведут через границу. Есть хорошая поговорка: в путь пускайся с хлебом из дома, с другом-односельчанином. Дочка, — обратился он к Арпик, — ты поедешь с моим Мурадом.

Арпик побледнела, опустилась на колени:

— Ага-джан, позволь мне остаться.

— Зачем тебе оставаться? Кто даст тут тебе кусок хлеба, чтобы ты прокормилась?

— Ага-джан, у меня есть ребенок.

— Ты заберешь его с собой.

— Нет, я не поеду, — стала со слезами умолять Арпик. — Расстреляют меня большевики или помилуют, все равно, дом свой я не брошу.

— Ладно, воля твоя. Встань, — согласился Сого.

Он вынул из кармана кошелек, протянул его вдове:

— Возьми. Да хранит тебя и твоего сына бог.

Вдова не хотела брать кошелек. Она поклонилась, поцеловала руку Сого, бросила взгляд на Мурада и ушла.

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Камни, окликая друг друга, скатывались по крутым склонам. Победоносным маршем приближались красные. Раздавались винтовочные залпы. Пулеметы и пушки то норовили сорваться с цепи и, прыгая по кручам, скатиться вниз по склону, то цеплялись за выступы скал, отказываясь катить вперед.

Земля и небо отзывались эхом на их залпы.

Красная дивизия перевалила Северный Кавказ, разметав на своем пути банды деникинцев. Дивизия подоспела на помощь большевикам Азербайджана. Жерла дивизионных пушек угрожающе нацелились на турецкую армию, принудив ее остановиться в Алекполе. Они могли бы взорвать и обрушить горы Вайоц дзора в глубокие ущелья. Сейчас они катили налегке и шалили на своих привязях.

Япон хладнокровно наблюдал. Рядом с ним оказался Тер-Хорен.

— Святой отец, — обратился комиссар к священнику, — ты должен выйти к большевикам.

Тер-Хорену показалось, что он ослышался. Прошло немного времени, пока он опомнился.

— Слуге божьему не подобает вмешиваться в военные дела.

— Святой отец, дети, играя, преображаются то в собаку, то в кошку, то в петуха. Почему бы тебе не стать парламентером ради сохранения жизни наших солдат? Тебе сам бог велел выполнить такую миссию.

— У тебя для этого есть офицеры.

— Это тряпки, а не офицеры. Я выбираю тебя, принимая во внимание твое истовое христолюбие. Да и язык у тебя неплохо подвешен.

— Что я им скажу?

— Уговори именем твоей паствы, чтобы они не вошли в Кешкенд. Пусть пришлют своих парламентеров и предложат свои условия. Кешкенд мы сдадим без боя.

— Да поможет нам бог, — вскинув глаза к небу, сказал Тер-Хорен. — Ради доброго дела я готов пойти.

Спустя час после ухода священника Япону доложили, что к Кешкенду приближается группа всадников с белым флагом.

— Пропустите их, — не поднимая глаз, сказал Япон.

Группа остановилась у входа в штаб. Это были парламентеры кешкендского гарнизона, к которым присоединились Овик и русский офицер. Они спешились и вошли в штаб. За ними торопливо шли Тер-Хорен и несколько офицеров гарнизона.

Уездный комиссар принял их не вставая с места, нарушив тем самым общепринятый порядок. Угрюмо кивнул на стулья и только теперь пристально посмотрел на Овика.

— Его превосходительство оказался достаточно здравомыслящим, предложив сдать Кешкенд без выстрела, — сказал Овик. — Мы сами собирались сделать вам то же предложение.

— Я решился на это, исходя из интересов населения Кешкенда. Я хочу избежать кровопролития, а люди мои достаточно вооружены и готовы по первому моему приказу открыть огонь.

— Да, ваше превосходительство, вооружены, но достаточно небольшой нашей атаки, чтобы они бросили оружие и подняли руки. Повторяю, мы этого не сделаем и отдаем должное вашему благоразумию.

— У тебя язык дипломата, подлец. Как я в свое время не отрезал твой язык? — спокойно ответил Япон.

— Было время, когда в моем языке нуждался его превосходительство. А когда захотел отрезать мой язык, руки оказались коротки.

— Ты бы так не заговорил, будь мой эскадрон под моей рукой. Тогда бы я вам иначе ответил.

— Ваше превосходительство, спешу сообщить, что ваш эскадрой и сейчас в Кешкенде. После небольшого отсева ваши кавалеристы направили оружие против вас.

На посеревшем лице Япона заиграла слабая улыбка. Япон улыбался! Это было почти чудом!

— Замнем эту новость. Так какие у вас условия, чтобы сдать Кешкенд без боя?

— Мы гарантируем жизнь всем, кто сдастся.

— А тем, кто не пожелает сдаться, но и оружия не поднимет?

— Таким разрешим покинуть уезд.

— Ладно. Мне нужно переговорить с моими солдатами. Какие гарантии, что, вступив в Кешкенд, вы не откроете огня?