— Мне ничего не нужно. И к партизанам я не пойду. Я лучше подамся в Баку.

— Чокнулся ты, что ли? — рассердился Манташ. — Теперь ты наш хороший друг. Мы не отпустим тебя.

— Не уезжайте, — ласковым голосом сказала Шушан. — Скоро большевики захватят Кешкенд. Вы получите землю, построите себе новый дом. Для вас начнется новая, интересная жизнь.

— Нет, — покачал головой Сето, — мне нужно уехать.

Глядя на него, никому и в голову бы не пришло, что он хочет убежать от Шушан, убежать подальше от того мира, в котором ему довелось испытать столько унижений. От мира, в котором он лишь однажды был счастлив на своем веку, да и счастье то было не про него.

Когда рассвело, он распрощался с Шушан и Манташем и, не оглядываясь, ушел куда глаза глядят. Он отказался даже взять с собой винтовку.

— И видеть не хочу, — сказал он про свое боевое оружие, — какой в нем прок для человека?

— Возвращайтесь поскорее, — сказала на прощание Шушан. — Помните, что в Кешкенде у вас есть добрые друзья.

Сето в ответ лишь пожал плечами — непонятно было, что он хотел этим сказать.

Беглецы молча смотрели ему вослед до тех пор, пока его могучая фигура не скрылась за утесом. Шушан тихо плакала, но Сето не увидел ее слез.

— В какую сторону нам теперь идти? — спросила девушка, когда они остались одни. — Где искать партизан?

— Они где-то близко. Если мы их не найдем, уж они наверняка найдут нас, — ответил Манташ и, вскинув винтовку Сето на плечо, пустился в путь.

Несколько дней они, как неприкаянные, бродили по горам и ущельям. Манташ, крадучись, пробирался в селения, добывал кусок хлеба, выведывая местопребывание партизан. Они продолжали поиски. Ко всем относились с подозрением, никому не открываясь, кто такие и куда направляются.

Им удалось прослышать, что партизаны захватили Караглух, Егегис, Шатин, крестьянам там уже раздали землю, утвердили сельские Советы и двинулись из тех мест к Гергеру.

— Мы их найдем, — подбадривал Манташ племянницу, — непременно найдем.

Им днями приходилось голодать. Шли не разбирая пути, по кручам, ущельям, высохшим руслам горных ручьев. Обессиленные, добрались они наконец до лесистого предгорья Гергера.

Быстро смеркалось. Шушан припала к какому-то дереву.

— Я больше не могу идти.

Башмаки ее давно износились, ступни горели, покрылись волдырями.

— Еще немного, радость моя, — умолял ее Манташ. — Пока есть силы, будем идти. До Гергера уже рукой подать. Там и хлеба попросим, может, нас пустят ночевать.

Сумерки в лесу сгущались. Манташ заметил нескольких крестьян, которые шли в их сторону, погоняя навьюченных ослов. Двое из крестьян подошли к беглецам.

— Могу побожиться, — сказал один из них, черноусый, с пронзительными глазами, — более убогих людей мне в жизни не доводилось встречать. Кто вы будете, куда держите путь?

И вдруг девушка воскликнула, собрав остатки сил:

— Левон, это я, Шушан!..

Она прислонилась к дереву, чтобы не упасть.

— Боже мой! Откуда ты взялась? А мы тебя эвон где ищем!

Левон вместе с крестьянами из Гергера вез продукты в партизанский лагерь. У самого лагеря, что раскинулся на лесной опушке, их встретили Овик, Сагат и Варос.

— А еще говорят, что поп на дороге — к неудаче. Утром я встретил попа, — значит, жди до вечера чего-нибудь хорошего. Ну, вот и мы пришли, счастье вам принесли.

К ним приблизился Овик. Слов невозможно было найти, кроме двух, чтобы выразить чувства:

— Шушан!..

— Овик!..

Слухи были один ужаснее другого.

Тчк-тчк... — стрекочет телеграфный аппарат, не умолкая ни на миг. Последние новости гласили:

«Всем уездным комиссарам. 16 ноября наше правительство приняло выдвинутые турецким военным командованием условия капитуляции. На некоторых участках фронта прекращены военные действия. Большевики перешли к открытой вооруженной борьбе. За самый короткий срок ликвидировать очаги заразы и обеспечить нормальную работу властей.

Военный предводитель правительства Армении».

Япон самодовольно потер руки:

— Наконец-то... перемирие... Я испепелю, выжгу очаги заразы, еще как выжгу...

Вечером 29 ноября была принята самая страшная из телеграмм. С лентой в руке телеграфист вошел в кабинет комиссара:

— Ваше превосходительство...

— Говори...

Телеграфист замялся.

— Ты что, онемел?

Никогда еще у Япона не появлялось такое дурное предчувствие.

— Читай же! — заорал он.

Телеграфист боязливо растянул ленту и дрожащим голосом прочел:

— «29 ноября в Каравансарае создан революционный комитет Армении. Ревком провозгласил установление в Армении власти Советов. Без промедления направить эскадрон кешкендского гарнизона в Дилижан в распоряжение хмбапета[14] Сепуха.

Военный предводитель правительства Армении».

Япон почувствовал дрожь в руках. У него закружилась голова. Такого с ним прежде никогда не бывало.

— Разбойники! — хрипло выкрикнул он. — Чью Армению провозглашаете советской? Продались русским?.. А ну вас к...

Он выругался и, встав, бесцельно вышел из кабинета, потом снова вернулся, пытался вспомнить, куда собирался идти, но так и не вспомнил. Он приказал вызвать к себе командира эскадрона. Тот вскоре явился. Это был молодой офицер лет двадцати восьми — тридцати.

— Собери батальон. Всем быть в боевой готовности. Накормите как следует лошадей. У всех проверить оружие. Со склада получите провиант. До наступления рассвета выезжайте в Дилижан в распоряжение Сепуха.

— Ваше превосходительство...

— Выполнять приказ!

— Есть выполнять приказ!

— О готовности эскадрона доложить мне. Всё. Кругом!..

Тчк-тчк...

«2 декабря закончились переговоры между представителями турецкого военного командования и нашего правительства. Армения, согласно договору, лишается права содержания армии. Турции остаются оккупированные территории. Турецкое командование обязуется оказать помощь для подавления большевистской авантюры».

— Идиоты! Так подробно излагают, точно поздравляют. Я вас... скоты... Армения потеряна.

Тррах!.. Распахнулась дверь. В проеме вырос изнуренный до предела человек в грязной одежде и уцепился за косяк, чтобы не упасть. Япон узнал комиссара деревни С.

— Что с тобой, сукин сын!

— П-пар-тизаны з‑захватили село.

— А сам ты где был, осел?

Раздался выстрел. Человек соскользнул, упал на пороге. Япон сунул в кобуру дымящийся маузер.

Тчк-тчк...

«Большевики двигаются к Еревану. Во имя спасения родины отправьте пехотный батальон в Ереван в распоряжение генерального штаба. Проведите новую мобилизацию, укрепите гарнизон...»

— «Отправьте»!.. «Отправьте»!.. Новая мобилизация... Кого собирать: слепых, хромых, глухих?.. Гады... Вы не воины, а предатели...

— Ваше превосходительство, разрешите доложить.

Это был ординарец.

— Говори.

— Ночью арестанты сбежали. Им помогли бежать.

— Каким арестантам?.. Кто помог?..

— Той девице, ваше превосходительство. Дверь взломана. Стражник исчез. Есть подозрение, что вместе с арестованными он перекинулся к большевикам.

Япон вспомнил про Шушан. Он вдруг почувствовал глубокий стыд за то, что в вихре роковых событий он сводил счеты с какой-то безобидной девицей. Злобы никакой не испытал, выслушав новость, и даже почувствовал облегчение, что без его вмешательства она сама определила свою дальнейшую судьбу.

— Ступай, — приказал он ординарцу.

Тчк-тчк...

«4 декабря большевики вошли в Ереван. Любой ценой нужно удержать Вайоц дзор».

— Вы только полюбуйтесь на этих ослов. Вытребовали эскадрой, пехоту, а теперь — удержи Вайоц дзор! Чем удержать-то?..

Япону показалось, что он сходит с ума. В ушах звенело, и это было мучительно. Шум напоминал монотонное стрекотание телеграфного аппарата.

Дверь кабинета время от времени распахивалась настежь, потом ее тихо прикрывали. Часовой торчал у двери с бесстрастным взглядом. Он выполнял лишь одну обязанность — стеречь кабинет, а за хорошие или плохие вести держали ответ перед комиссаром снующие туда-сюда штабисты.